…Как и сейчас, она ехала в трамвае. С тем только различием, что была немыслимая давка. Пришлось держаться за поручень, хотя особой нужды в этом не было. Трамвай был так забит, что даже при сильных толчках никто бы в вагоне не упал. А ждать другого не хотелось. В тот день нужно было пораньше вернуться домой. Похороны оставили горький осадок в душе, необъяснимую подавленность. В конце концов, она даже не была знакома с покойной. Но ее потрясла преждевременная, внезапная смерть девушки. Хотелось поскорей оказаться в своем тихом дворике со старой акацией, которая, несмотря на возраст, все еще благоухала сладким медовым запахом пышных белых гроздьев, увидеть спокойное лицо мамы, склоненное над колыбелью Ионела, услышать, пусть и резкие, слова отца, полакомиться плэчинтами тетушки Зенобии и, кто знает, спеть с неней Миту одну из тех старинных безыскусных песен, которые давно уже не пела. Акации цвели и на кладбище. Целое море цветов, словно посылая прощальный привет, заливало сладкими нежными ароматами гроб, в котором холодная, с синеватым лицом, безучастная ко всему лежала Софи, Зося, дочь комиссара полиции Делинского, одна из первых красавиц города. Она умерла в одночасье, и никто не знал, в чем причина смерти. В двадцать один год ни с того ни с сего не умирают, и по городу поползли самые противоречивые слухи. Тут и в самом деле был повод для разговоров и домыслов. Поэтому и траурная процессия растянулась на несколько улиц: священники в богатых одеяниях, родственники, приятели, знакомые, коллеги и подчиненные комиссара, подруги и поклонники Зоси, более же всего обычные зеваки. Многие из них надеялись на ложку поминальной кутьи — это относилось к бедному люду, другие были просто любители посудачить. Говорят: сердечный приступ, только где там!.. Чего не хватало этой девушке, чтоб невзначай заболела сердцем? Нечего было есть, порвались сапожки и не знала, на что их починить? Из-за этого смерть к человеку не приходит. Наверное, несчастная любовь! Или, может, счастливая, но юноша оказался неподходящей парой. Потому что с ее отцом, комиссаром Делинским, шутки плохи. Многим приходилось иметь с ним дело. Свинья, каких свет не видел.
К величайшему удивлению Марии, эта самая «невиданная» свинья, о котором она слышала от нени Миту, весь содрогался от рыданий, стоя у гроба. Мария отлично это видела. Весь их хор, приглашенный на отпевание, стоял на краю кладбища, куда вскоре принесли гроб. У Марии до сих пор стоит в ушах стук молотков, означавший, что отныне над девушкой распростерлась беспросветная тьма. Никто в семье Марии до этого времени не умирал, и она не знала еще горечь утрат. Вцепившись руками в рейку ограждения, которым была отделена могила от многочисленной толпы, она чувствовала, что вот-вот расплачется от жалости к этой незнакомой девушке, так рано покинувшей мир, бывший для нее конечно же не чужим и не враждебным… Мария не могла даже пошевелиться, чтоб достать платок и утереть бегущие по щекам слезы.
И вдруг настроение ее резко изменилось. Слезы в уголках глаз высохли. Чувство отчаяния, безнадежности и горечи ослабло, стерлось. И другое ощущение — беспокойства и недоумения — теперь уже владело ею. Оживление пришло само по себе, неожиданно и властно. Она осторожно огляделась вокруг. Невдалеке от нее, между двумя облаченными в траур господами, стоял высокий тоненький юноша в элегантном люстриновом костюме. В руках он держал шляпу с широкими полями. А сам… а сам настойчиво, упорно смотрел на нее своими большими светлыми, кажется, серыми глазами. В его взгляде было что-то вопрошающее и в то же время влекущее. Смутившись под этим пристальным взглядом, она повернула голову. Потом, после похорон, господа в трауре и юноша сели в трамвай. На Александровской господа сошли, и она внезапно оказалась рядом с юношей. Трамвай тащился, покачиваясь и позванивая, долго стоял на стрелках, ожидая встречных трамваев, пассажиры входили и выходили, участники траурной процессии сошли в основном в верхней части города, и теперь на гладко отполированных желтых досках сидений были совсем другие люди. Мария тоже села на освободившееся место. Юноша продолжал стоять, делая вид, будто смотрит в окно. Но она все же несколько раз поймала на себе его взгляд. Брошенный украдкой, он тем не менее был таким же пристальным и жадным, как и раньше. На последней станции, рядом с родильным домом, он все еще оставался в полностью опустевшем вагоне. Однако следом за Марией не вышел, только еще раз посмотрел на нее, теперь уже открыто, без всякого смущения. Трамвай тронулся, и на углу Катульской улицы он опять выглянул в окно, затем повернул голову в ее сторону. Она уже вышла и тоже оглянулась — тогда юноша сделал приветственный взмах рукой. Жест был смущенный, застенчивый, и она почти бессознательно ответила на него. Юноша рванулся к выходу, словно намереваясь соскочить на землю, но в это время трамвай с резким звоном тронулся.
