Такое же произошло и на этот раз. Рива вернулась и снова повалилась на диван.
— Да, — призналась она, увидев, что Мария поняла ее хитрость с Флобером и «Знаменитыми женщинами». — Ничего не поделаешь, приходится прятаться. Мама считает, что читать «Мадам Бовари» — настоящий разврат. Об этом же вообще не знаю, что может сказать, — проговорила она, ударив пальцем по мягкой обложке книжонки.
Между тем раздался повелительный и одновременно пронзительный голос мадам Табачник, на этот раз откуда-то с другого края квартиры:
— Дави! Папа! Обед готов!
Затем еще где-то дальше:
— Мама! Я же сказала: обедать! Остынет суп.
И опять, теперь уже совсем близко:
— Рива, Муся, к столу, к столу!
Столовая была еще более сумрачной, чем гостиная. Окон, как таковых, в ней не существовало, свет проникал через застекленный квадрат на потолке и был каким-то скупым, тусклым. Члены семьи вышли к столу почти одновременно. Во главе шла бабушка, важная, величественная, со следами былой красоты на все еще гладком, белом лице, обрамленном белыми как снег волосами, тщательно причесанными и завитыми. Мария, хотя видела старуху не в первый раз, так никогда и не могла понять, та ли это «умная» женщина, которая была в Париже и вернулась все такой же умной, или, может, другая, со стороны папы. Дави, младший брат Ривы, ученик последнего класса коммерческого лицея, высокий, разболтанный и близорукий парень с лицом, покрытым множеством прыщей, вышел в столовую с книгой в руках. Он продолжал читать и во время еды и поглощал пищу как попало, почти машинально, не обращая внимания на окрики и укоры матери. Старуха сидела за столом прямо, ела по всем правилам этикета, хотя, собственно, почти не притрагивалась к содержимому тарелок, которые то и дело меняла Домника, сменившая прежний жирный фартук на более свежий. Мария решила при случае спросить Риву, та ли это бабушка, что побывала в Париже.
Единственный, кто ел нормально, без жадности, но с явным аппетитом, был папа. О нем Мария вообще не знала что думать, несмотря на то что была знакома с ним столько же лет, сколько дружила с Ривой. Папа, похоже, ничего не видел и не слышал, да и сам казался невидимым и неслышимым. По-видимому, вечные страхи мамы с ее любимым рефреном: «Тише, Рива, как бы не услышал папа» — были совершенно беспочвенны.
Папа появился откуда-то из глубины этого сумрачного дома, грузный, не очень ухоженный, в брюках на подтяжках, поднятых так высоко, что начинались где-то у подмышек, и в длинном, из потертого бархата сюртуке. Несколько лукаво улыбнулся домочадцам, сел за стол и принялся есть, размеренно, старательно, ничего не оставляя на тарелке. Только временами обменивался двумя-тремя словами по-еврейски с женой или обращался к бабушке, не ожидай, впрочем, ответа. Непонятно было, намеренно ли она пренебрегает общением с ним или просто туга на ухо.
В такие мгновения Рива сердито говорила:
— Сколько раз я просила, папа: когда за столом гости, нельзя разговаривать на языке, который многие не понимают. Это не комильфо.
Папа в этих случаях поднимал глаза от тарелки и заговорщически смотрел на Марию, порой даже незаметно подмигивал одним глазом, словно между ними было заключено какое-то соглашение, даже секрет, известный только им двоим. И каждый раз Мария оставалась в недоумении: ведь, по сути, никогда и словом с ним не обмолвилась, — но в то же время видела в этом что-то забавное. Кто знает, может, именно такую цель он и преследовал? Позабавить ее, вызвать улыбку.
В такой атмосфере и тянулся обед. Иногда Рива досаждала брату, убирая у него из-под носа то ложку, то хлеб, и он, углубленный в чтение, слепо пытался отщипнуть от куска, однако не находил его на месте. Дело доходило чуть ли не до потасовки, которую мадам Табачник пыталась пресечь своим неизменным:
— Дети, дети, подумали бы, что скажет папа!
Папа между тем продолжал упорно молчать.
По мнению Марии, пища могла бы быть намного вкуснее, не будь так приправлена сахаром. Сладкими на вкус были даже цимес из толченой фасоли и плэчинты с картофелем, смешанным с жареным луком, запахами которого, казалось, был навеки пропитан весь дом. И все же она отведала всего понемногу, чтоб не обидеть мадам Табачник.
После обеда Рива решила наконец выйти в город, как сказала ее мать, «на свежий воздух». Они выходили со двора, провожаемые заботливым взглядом мадам Табачник. Лиловое пятно праздничного, «воскресного» халата качалось в проеме двери, пока девушки не скрылись за углом.
Вечером, возвращаясь домой, Мария мучилась угрызениями совести. День в компании с Ривой она провела приятный, но разве к этому стремилась душа, когда ей так не терпелось уйти из дома? Она плохо поступила, огорчив родителей. Но что было делать, если с того дня, как увидела этого незнакомого парня, она места себе не находит, сама не знает, что с ней происходит?
