Мария совсем не знала немецкого языка и ничего из распоряжений хозяйки не поняла. Однако все происходило по точно заведенному распорядку. После чая, когда они вернулись в нарядную комнату с муслиновыми занавесками и чехлами для мебели, Саша спросил у нее:
— Нравится комната, Машенька? Возможно, тебе придется пожить здесь подольше. Мне она кажется симпатичной. Я тоже когда-то жил у фрау Инге, и как раз в этой комнате. Посмотри, какой прекрасный вид из окна! Собор святого Стефана виден до того четко, словно находится где-то рядом.
Марией овладело смутное беспокойство. Нервозность, которая все более овладевала Сашей и которая поначалу казалось связанной с устройством в пансионе, все не проходила, напротив, похоже было, только усиливалась.
— Что с тобой происходит, Саша?
— Не понимаю, о чем ты, — проговорил он, однако глаз не поднял.
«Может, хозяйка пансиона тоже когда-то была его любовью? — пришла ей на ум безумная мысль, сразу же заставившая вспомнить подозрения мамы и намеки туши Зенобии. — Но тогда зачем привез именно сюда?»
— Саша, — Мария положила ему на плечи слегка дрожащие, возможно, от дорожной усталости, руки. — Ты что-то скрываешь! Но почему?
— В конце концов… В общем-то ничего страшного, но кое-что есть. Ты права. Но у нас еще будет время поговорить.
— А по мне, лучше не избегать разговора. Устала от стольких тайн и загадок, Саша. Я уже не девчонка, убежавшая когда-то с тобой из Кишинева.
— Да. Верно, верно. Ну ладно, если уж настаиваешь. Поверь, давно уже хотел сказать. Еще в Париже. И тем не менее каждый раз словно бы робость испытывал… Даже не подозревал, что могу еще испытывать подобное чувство. Но все равно ты бы узнала… Машенька, пора возвращаться в Прагу. Дела театра совсем плохи. Очень кстати были бы гастроли. Возможно, удастся сделать что-нибудь в Польше. Или в Болгарии…
— Прекрасно. Ничего необычного я в этом пока не вижу.
— Ты права, главное впереди. Ты останешься здесь.
— Здесь? Одна? Но почему? Почему?
— Разве я не объяснил? Предстоят гастроли…
— Но как раз этого я и хочу. С каких пор говорю! Поедем в Прагу. Я могла бы…
— Нет! — Вырубов вскочил с кресла. — Нет. Твое место не там, Машенька, голуба. Послушайся меня!
— Где ж тогда мое место? Где?
— Будь рассудительной, девочка моя. Я знаю, что делаю. Скоро, очень скоро ты сможешь продолжить образование. Сейчас я полностью уверен, что получишь стипендию. Поступишь в консерваторию, в музыкальную школу. Пока еще не знаю где. Но поступишь. И вообрази себе: что это за студентка, обремененная семьей, мужем? Да еще каким мужем! А куда деваться с обязанностями перед театром?
И, видя, что Мария стоит онемевшая, каменная посреди комнаты, подошел к ней, взял в ладони ее лицо и прижал его к груди.
— Не огорчайся. Вот увидишь: все устроится как нельзя лучше.
— Следовательно, бросаешь меня? — изумленно проговорила она. — Знаешь, что мне сказала наша соседка, мадам Терзи, когда я уезжала с тобой? «Слушай, Мусенька, — сказала она. — Он в самом деле намного старше тебя. Намного! Поэтому боюсь, что в какой-то день ты оставишь его. Так что хорошенько подумай, прежде чем совершать этот шаг. Хорошенько подумай. Конечно, он столько сделал для тебя…» И вот получается, что не я — ты оставляешь меня.
— Твоя соседка была несколько экзальтированной женщиной. Я все обдумал. Не стоит преувеличивать, Мусенька. Расстанемся на короткое время, и только. Пока не устроятся дела. Да и тебе не мешает немного побыть одной. Привыкнешь к одиночеству. Если помнишь, я когда-то говорил: артист постоянно одинок. Такова наша судьба. И потом уж сама жизнь подскажет, что делать дальше. Возможно, я уезжаю, чтоб предупредить твой уход. Чтоб не подтвердились слова мадам Терзи. В чем-то она все-таки права.
Он пытался шутить, но голос его при этом был достаточно горек.
Мария поняла. Всем сердцем, всем разумом, каким-то безымянным чувством ощутила, что Вырубов бросает ее. Что расстаются они навсегда, что отныне больше не будет рядом с ней этого взбалмошного, ласкового, заботливого и в общем-то необычного человека. И странное дело — небо почему-то не обрушилось, боль не сковала сердце! Скорее, наоборот: где-то в глубине сознания родился и забился вздох облегчения, смутного и необъяснимого, будто она наконец-то оторвала от себя что-то давно ее мучившее.
