Путь экспедиции пролегал через Бырлад, куда художник Опря двумя неделями ранее отправил свои полотна писанные маслом румынскому искусствоведу, который взялся организовать выставку-продажу. Дружескую делегацию искусствовед встретил дружескими объятиями, каждого отдельно расцеловал, радостно принял подарки: сырокопчёную колбасу, буженину, копчёного угря и другие вкусные продукты питания. Радушный хозяин напоил гостей кофе. Молодые организмы требовали мяса, но им снова предложили кофе. После четвёртой чашечки мужчины переглянулись. Явно на румынской земле о русских традициях – «с дороги банька и стол с разносолами» – не догадывались. Обновлённые румыны, свергнув ненавистный режим Чаушеску, тянулись к сытой Европе. Подражали ей, говоря вместо «спасибо» – «мерси», так если бы в Рязани или Твери пассажир трамвая говорил кондуктору «Сенкью». Подавали гостям вместо бутерброда с колбасой чашечку с напёрсток молотого кофе, что русской душе или в данном конкретном случае «советской», ибо из пяти «десантировавшихся» в румынскую квартирку «ассистентов», только Венедикт мог числиться русским по линии матери и то с натяжкой. Глазки гостеприимного «искусствоведа» лживо забегали, когда Афанасий Степанович заговорил о своих картинах. Выяснилось, что лучшие из них вероломно похищены неведомой силой. Ни копейки денег выручить не удалось, пока не удалось. Народный художник обозлился. Он понял, что его нагло «нагрели», при этом продолжая лить на уши елей благолепия. От дружеских объятий он отстранился и потребовал, чтобы оставшиеся картины были тотчас погружены в машину. Искусствовед испугался, засуетился, залопотал, что так не делается, что есть договорённость с покупателем. Нос Афанасия Степановича пылал алым пламенем. Глаза зверски сверкали. Он прочитал отповедь теперь уже бывшему компаньону, из которой Венедикт не понял ни слова. Но по страстности и накалу финалом монолога мог вполне стать прямой в челюсть с гонгом и досрочным окончанием встречи. Спасая здоровье искусствоведа, Веня протянул ему чашечку и попросил ещё кофе, от которого его мутило.
В «Рафике» все молчали, видя, как молчит и переживает обман Афанасий Степанович.
– Чёрт с ними, с картинами, ещё нарисуете, – решил утешить Евсеев. – А вот колбасу и копчёного угря жалко. Сейчас бы хорошо пошло со стаканом вина.
Афанасий Степанович оглянулся. «Ассистенты» затаили дыхание, ожидая бури. Но художник расцвёл в улыбке морщинками вокруг глаз и рта:
– Приедем домой, я тебе угря с колбасой нарисую.
Веня смотрел в окно на унылые декабрьские пейзажи. Вдоль дороги мокрые от дождя чёрные деревья с воткнутыми в серое небо голыми и кривыми ветками. Столбы электропередачи такие же чёрные и кривые, как стволы деревьев, тянулись в пустынные неухоженные поля. Это не шло, ни в какое сравнение с Молдавией, где белые бетонные столбики виноградников, словно бодрые солдатики, ротами, полками и дивизиями образовывали ровный правильный строй, радуя глаз стороннего наблюдателя. Фруктовые сады тянулись на многие километры и даже зимой деревья без листьев и спелых плодов казались ухоженными. Убранные кукурузные поля, подсолнуха, кормовой свёклы, слегка припудренные снегом, указывали на присутствие человека. Мысленно Венедикт перенёсся в Россию, во Владимирскую область, где провёл часть своего детства. Там сейчас снег плотно укрывал пахотные угодья. Он вспомнил, как по весне трактор в поле тянул плуг, а за плугом, галдя и толкаясь, опускались бесчисленные стаи ворон, будто чайки за кораблём в открытом море. «Далась вам эта долбаная Румыния. Дался вам этот сраный суверенитет. Ведь жили же! Подкорректировали бы экономическую политику, подтянули бы дисциплину, заинтересовали бы рублём и перспективами и живи, радуйся, трудись, в ус не дуй». Веня задремал, а когда очнулся «Рафик» вкатывался в Брэилу.
В старом городе неподалеку от площади Троян Юрий по указанию отца припарковался у обочины близ старинного купеческого дома. Один за другим мужчины вышли на тротуар, потягиваясь и выпрямляя затёкшие члены. Гостей ждали. Навстречу им из двери дома вышел человек с крючковатым носом в каракулевой папахе и в зимнем пальто с коричневым воротником из зверя непонятного происхождения. Сходство мужчины с расстрелянным Чаушеску оказалось столь разительным, что Веня на мгновение опешил.
– Не пугайся, – шепнул ему Евсеев. Он уловил замешательство приятеля. – Это даже не его брат. Просто румыны все чем-то похожи друг на друга. Так же как турки на турок, а вьетнамцы на вьетнамцев.
– А китайцы на китайцев, а узбеки на узбеков…
– Совершенно верно. Ты потрясающе сообразительный и схватываешь легко.
