– Я и сейчас там состою. И считаю, что те, кто предал светлые идеалы коммунизма и на потребу бесноватой толпе сжёг или разорвал свой партийный билет – мразь, с которой я срать под одним кустом не сяду.
– Значит, ты убеждён, что коммунизм – это счастливый финал всемирной трагикомедии под общим названием «история человечества»? – лениво продолжал Борис.
– Именно.
– И из коммунистической партии не выйдешь по идеологическим соображениям?
– Не выйду.
– Тогда как увязать твои политические убеждения с деятельностью бизнесмена или, говоря русским языком – спекулянта, которым ты являешься в настоящее время? Ведь то, чем ты занимаешься, прямой путь в чуждый истинному коммунисту мир чистогана в беспощадных джунглях загнивающего капитализма. Неувязочка, папенька.
– Прекрати ёрничать! – взвизгивал «Грозный Арни». Звучала длинная тирада, из которой следовало, что если однажды партии потребовалось объявить НЭП, то сейчас происходит то же. Историческая необходимость, вот что есть такое Арнольд Казимирович и то, чем он временно занимается.
– Стало быть, ты теперь
Выбираясь из «ловушек» младшего сына Арнольд Казимирович брызгал слюной, доказывая, что его оппонент неуч, а вместо мозгов у него в голове собачьи экскременты. Борис улыбался, довольный тем, что раззадорил папеньку.
– Это у меня наследственное, – отвечал он.
Не успевал «грозный Арни» выговориться, а затем успокоиться, как следовал очередной вопрос:
– Поговорим о наследственности. Например, об отчествах. Когда я был совсем маленьким, то хорошо запомнил, ты тогда ещё жил с моей матерью, как к нам приходили в гости разные дяди и тёти, как дарили мне сладости и игрушки, а тебя называли Арнольдом Кузьмичом. Оно и понятно. Семидесятые, расцвет «застоя», карьерный рост и всё такое. Казимирович звучало подозрительно, настораживало Иванов Ивановичей или там Петров Петровичей. С Пантелеевичем запросто пол литра раздавить можно, он свой, и отчество об этом говорит. А с Казимировичем не того, держи ухо востро, поостеречься надо. Мало ли? Вот, кабы, Кузьмич – другое дело. Кузьмич – это почти как кот Кузя, что-то домашнее. С ним и два по пол литра саданёшь в охотку, – Борис вздыхал. – Я не осуждаю, папа, времена суровые были. Необходимость подстраиваться, вступать в партию, чтобы, так сказать, в авангарде на паровозе вперёд лететь до самой в коммуне остановки. Казимировичей в авангард брали неохотно.
Ноздри Арнольда Казимировича гневно раздувались. Глаза превращались в бусинки. Жиденький чубчик воинственно дыбился.
– Я никогда не назывался Кузьмичом, – молвил он побелевшими губами. – Отца моего и вашего деда звали Казимиром. А никаким не Кузьмой.
– Выходит, я, мягко говоря, выдумываю?! – не унимался Борис.
– Будучи ребёнком, ты мог напутать!
– Давай спросим мою маму. Она подтвердит, что в семидесятые и до середины восьмидесятых ты везде представлялся Кузьмичом и требовал, чтобы тебя называли именно так, а не иначе. Давай позвоним маме…
– Звони хоть хрену забугорному…
– Каденька! – делала испуганные глаза Зоя Макаровна.
– …мне наплевать, что вы с твоей матерью насочиняли! Я Казимировичем родился, жил и им подохну!
– Ладно вам, – вмешивался Венедикт. – Будем считать, что «Кузьмич» журналистский псевдонимом отца.
Забив багажник и заднее сидение до отказа женскими комбинациями, мужскими носками, носовыми платками, электрическими фонариками, комнатными градусниками, косынками и другой всячиной где-нибудь в Ногинске или в Подольске, Зоя Макаровна привозила уставших родственников домой и кормила ужином. Уже не молодая женщина она включилась в новое дело с энтузиазмом комсомолки-ударницы производства так, словно её портрет пообещали завтра вывесить на доске почёта, а за невыполнение плана грозились отменить принятое решение. Откуда она знала, куда и в какое время нужно ехать, оставалось загадкой для братьев, но Зоя Макаровна безошибочно привозила их в тот час, и в тот магазин, когда, например, «выбрасывали» женские панталоны или дешёвые ситцевые халатики. В квартире товар сортировался по сумкам. Когда его набралось достаточно, чтобы набить им купе, братья собрались в дорогу. За небольшое вознаграждение проводник не приставал с глупыми вопросами, почему двое занимают помещение, рассчитанное на четверых.
