Тамара Петровна и Венедикт прогуливались по аллее парка, занесённой палыми листьями – жёлтыми, бардовыми, тёмно-коричневыми. Скутельник подбрасывал их мысками туфель и грустно улыбался, наблюдая за тем, как они с сухим шуршанием разлетаются в стороны. В белесой дымке неба бледно-жёлтым пятном расплылось солнце, словно яичный желток на сковородке. На высоком тополе у озера громко каркала ворона. Её возмущённый крик далеко разносился окрест.
– Скажи что-нибудь тёплое, – попросила Тамара Петровна.
– Фуфайка.
Неожиданно Тамара Петровна остановилась и ухватила Венедикта за руку.
– Я перед тобой очень виновата! – в её неожиданном признании чувствовались боль, стыд, раскаянье.
– Не нужно, Таня, – Скутельник положил свою ладонь на её руку. – Не унижайся. Я всё знаю, я знал…
– Мы предавали тебя…
– Не меня, а того, другого, выдуманного, не существующего. Нельзя предать того, кого нет в природе.
– Можно! – горячо воскликнула Тамара Петровна. – Мы не прошли главный экзамен. Ни один из нас, кто оказался рядом с тобой. Все участники событий из «Дома просвещённых» избегают встречи друг с другом. Иван Тимофеевич вообще бросил занятия. Наталья Игоревна подалась в депутаты от коммунистов. Елену Валерьевну, наконец-таки выпускают в Австралию. Елена Леонидовна агитирует за советскую власть, но при этом продолжает работать бухгалтером у твоего брата и Евсеева. Мой Василий влез в госструктуры и взялся за строительство «воздушных замков», но уже на государственном уровне и за хороший оклад. Все вернулись к своим «баранам»: и Битков, и Садыковский, и Ион Лазаревич и надо сказать, что дела у них идут неплохо. И никто, никогда, словом не обмолвился о реликвии Великого Штефана, о «профессоре» и об истории, благодаря которой всем им дали «зелёный свет». Их молчание купили, и все они продались. Я вместе с ними. Каждый в глубине души призирает себя за это. Но оказывается и с этим можно жить. Главное делать вид, что ничего не было.
Все в «шоколаде», только ты, Веня, вынужден уехать.
– Не сгущай краски. Меня никто не гонит. Националистов после войны не жалуют. Народ «наелся» лозунгов. Людям нужна стабильная работа и сытая жизнь. Я бы мог с братом и Евсеевым «разливать» «левую» водку или заняться легальным бизнесом, строительством домов, например. Но мне это не интересно. Молдавия – «банановая» страна. Здесь тесно людям с большими идеями и амбициями. И потом меня всегда тянуло на историческую родину, в Россию, – Скутельник заглянул в глаза Тамаре Петровне. – Не казнись. Нам всем нужно было выжить, нас ведь не учили, как это делается. Мы получили первый урок. Немного огорчает, что я так и не освоил пианино. Потратил время чёрт знает на что!
– Ещё не всё потеряно. Ты переведён во второй класс…
– Нет, с меня хватит! – Веня рассмеялся. – Хоть у вас и учат по сокращённой программе, но ещё четыре года ТАКОЙ музыки мне не пережить.
– Как насчёт «отвальной»?
– Муж как всегда в командировке, а сын у бабушки?
– Нет. Муж после работы дома, а сын скоро вернётся с занятий. Но мы возьмём шампанское и уйдём подальше в парк, туда, где нам никто не помешает.
В безлюдном кафе Веня купил три бутылки «Советского шампанского». Аллея вела мимо гребной базы. Не было видно ни спортсменов, ни даже собак во дворе. Чуть поодаль располагалась лодочная станция. Веня помнил, как в детстве с матерью приходил сюда и, оставив кассиру наручные часы в залог, брал вёсла и бежал по деревянным мосткам к освободившейся лодке. Под мостками плескалась вода, и казалось, что вот-вот бруски треснут под башмаками, и ноги провалятся в образовавшуюся дыру. Иногда они с ребятами брали водные велосипеды и крутили педалями наперегонки, лопастями поднимая искромётные фонтаны. Теперь голая пристань зарастала камышом и осокой. Синяя краска на деревянной будке облупилась. Жёлтая надпись «КАССА» над окошком – поблекла.
Выше по склону, заросшему старыми тополями, клёнами и платанами, показалась танцевальная площадка с каменными сидениями вокруг и местом для оркестра. Повсюду в трещинах асфальта пробивались трава и сорняки.
– Сюда ещё бегали отец и мать, молодые специалисты из Москвы. Оставляли меня бабушке-соседке, – сообщил Венедикт. – Забавно. В то время им было столько же, сколько мне сейчас.
Ещё выше, по аллее, возле заброшенной клумбы Скутельник предложил «бросить якорь». Скинув на асфальт ворох листьев, Венедикт освободил место для сидения на массивной деревянной скамейке с изогнутыми ножками и фигурной спинкой. Он извлёк из целлофанового пакета зеленую бутылку, сорвал фольгу и взялся раскручивать проволоку вокруг горлышка. Затем наклонил бутылку и аккуратно потянул пробку, медленно раскачивая её в стороны. Послышался лёгкий хлопок. Горлышко бутылки «выдохнуло» облачко белого газа.
– Профессионал, – похвалила Тамара Петровна. Она подставила пластиковый стакан. Пенясь, золотистое вино наполнило его до краёв. – За нас?
– Чтобы мы не потеряли друг друга в пространстве.
Выпив, Веня обернулся на непонятный звук за спиной. Он появлялся в кронах клёнов и, набирая силу, обрушивался на землю. Это падали листья. Они сползали с верхушки дерева по одному. Потом их становилось больше и больше. На середине пути листопад превращался в маленькую лавину. Золотые с бардовыми переливами листья скатывались по веткам так, будто кто-то невидимый специально поджидал гостей, затаившись на дереве, чтобы удивить их феерическим зрелищем. Скутельник заворожено смотрел на происходящее. В глазах Тамары Петровны заблестели слёзы.
– Запомни этот листопад, – сказала она Венедикту. – Настоящее волшебство природы. Мы единственные зрители. Осень опускает занавес. Скоро зима.
В голосе женщины слышались горечь и тоска. Сердце Скутельнико сжалось. Он только сейчас впервые понял, что в одно время, на одной скамейке могут сидеть два человека – один в прошлом, а другой в будущем. Никакая сила в мире не способна изменить эту расстановку фигур на шахматной доске жизни. Люди могут сколько угодно рассуждать о том, в чём они не разбираются, уверенные, что разбираются в том, о чём рассуждают. На самом деле никто ничего толком не знает, потому что ничего толком не известно. Все формулы житейских перипетий каждый решает в индивидуальном порядке. И, несмотря на, казалось бы, видимую схожесть этих формул, будь то любовный треугольник, раздор отцов и детей, быть или не быть, и прочие вечные человеческие дилеммы – из поколения в поколение на вопросы: «Делать-то что?», ответ почти такой же, как столетие, и два, и четыре назад: «А кто ж его знает?!».
Вот так и сидели с пластиковыми стаканчиками в руках Веня и Тамара Петровна, грустные от того, что предстояло расстаться, и бог весть, когда свидеться снова. И одновременно растерянные от того, что не понимали, что с этой грустью делать. Вроде бы не любовники и не родственники, и даже толком не друзья, как, например, у Чехова: «Мы друзья» – «Как! Уже?» – «Что значит уже?» – «Ну, сначала любовники, а потом – друзья». А всё равно отчего-то грустно, почти до слёз. Каждый скорее чувствовал, чем понимал, что рядом на скамеечке сидит причина его или её несбывшихся надежд. Каких именно? У каждого своё. Общее настроение выражалось примерно так, словно ты, проходя мимо чужого окна, услышал музыку, хлопок пробки из бутылки, смех чьего-то веселья, топот танцующих ног, и тени обнимающихся за занавеской в уединении ото всех. Вроде всё и так понятно – веселятся люди. А завораживает. Представляешь себе, как оно там дальше будет. Взгрустнётся, что никому до тебя, красивого или красивой, дела нет. Так, грустный или грустная, с лёгкой истомой в сердце отправишься домой и уснёшь до утра, засыпая, утерев слезинку, то ли радости предстоящего дня, то ли грусти минувшего.
Третью бутылку откупоривать не стали. И без неё достаточно опьянели. Возьми бутылку себе, нет, ты забери. Решили распить её при встрече. Когда? Когда-нибудь. Жизнь не закончилась.
К жилому массиву они вышли в сумерки. На прощанье Веня поцеловал Тамару Петровну в щёку. Лица её почти не было видно. Уличные фонари включали вполнакала или не включали вообще из экономии электричества. Скутельнику показалось, что щека у женщины мокрая. Но разобраться не успел. Тамара Петровна круто развернулась и бросив: «Пока!» быстро пошла прочь.
