И вдруг он увидел Женьку. Это точно был он! Рыжий, подтянутый, в своих ярких полосатых шортах. Медленно пройдя по пирсу, Женька подошел к Рамине и сел рядом. Она, кажется, даже не удивилась. Не встала. Не ушла. Ромка застыл и смотрел, смотрел, смотрел. Ключи в кармане жгли ладонь. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как его плечи стали частью раскаленного на солнце волнореза. На спокойном с утра море появились барашки – признак того, что полдень уже прошел, наступило время обеда и отдыхающим пора прятаться, чтобы не обгореть под кусачими лучами: к обеду всегда поднимались какие-никакие, но волны. А Женька все не уходил.
Вдруг он погладил Рамину по голове! Обнял! А она спрятала лицо у него на плече! Рома сжал в ладони цветок и отвернулся.
Когда подошел трамвай, он обнаружил, что до сих пор держит в руке смятую в комок головку бутона. Он бросил ее на рельсы.
Придя домой, Ромка снова завалился спать. Болела голова – впервые за всю жизнь ее, кажется, таки напекло. Сквозь полудрему Ромка слышал, как вернулась бабушка, слышал, как она вошла в комнату и позвала его обедать, удивившись, что тот до сих пор спит.
– Я не буду есть, ба. Я хочу спать.
– Ты бы сегодня к Рамине зашел, Ромикстранным голосом сказала бабушка.
– Мы с ней… поссорились.
– Как же так? – удивилась бабушка.
– Слушай, давай потом, я всю ночь ворочался, спать хочу.
– Ладно-ладно, Ромик, спи, отдыхай. Не буду тебе мешать. Но к Рамине все-таки зайди сегодня. Обязательно.
Не пойдет он ни к какой Рамине. Он спать хочет. Спать…
Когда он проснулся, солнце уже село. Ранние сумерки затуманили мебель в комнате, покрыли пылью комод и сервант, замазали темными тенями углы. Голова так и не прошла. Подташнивало.
– Ромик… – опять бабушка.
– Ба, мне плохо. Температура, кажется. Я буду спать, ладно?
– Ромик! Что ж такое?! Давай я тебе бульончику принесу? Прямо сюда. Ты весь день голодный. Хлебушек свежий купила. А салатику?..
– Не хочу я, ба. Пожалуйста, можно я один побуду?
– Да у тебя, наверное, тепловой удар! Перележал на море. Может, хотя бы сушки? Сушки с кефирчиком будешь?
– Не надо ничего, ба. Уйди, пожалуйста.
– Там Женя к тебе приходил. Сказал, что срочно должен тебя видеть.
– Чего ему понадобилось?
– Он мне не сказал. Сказал, позже зайдет.
– Передай, я валяюсь с температурой. И сплю.
– А вдруг что-то важное, Ромик? – Бабушка беспокойно всмотрелась в его лицо.
– Что важное? Список подработок на лето? Подождет. Не хочу никого видеть, сказал.
Кто-то позвонил в дверь.
– Ой, наверное, это снова Женя. Позвать его?
– Хорошего человека вспомнишь – вот и он сам. Не надо, ба. Меня нет.
– Чего это вдруг? Ромик, что случилось у вас?
Опять позвонили. Более настойчиво.
– Ладно. Сам к нему выйду.
Ромка зло откинул простыню. В нем вскипела ярость. Вот гад! Еще и притащился – ни стыда ни совести! Ромке было одновременно и страшно увидеть сейчас Женьку, и наплевать. Подумаешь, нашелся хахаль!
Он рванул ручку входной двери.
Женька стоял как ни в чем не бывало.
– Чего пришел?
– Вежливые люди обычно здороваютсямрачно процедил Джон.
– Вежливые – да. Чего надо?
– Странный ты, Роман. Вообще-то дело есть. Между прочим, важное и срочное.
– Конечно. У тебя все дела срочные. Что ж за дело такое?
– Пойдем выйдем.
– И что ты мне скажешь? Что к Рамине подкатил? Что гуляешь с ней? Или что вы с Колямбой денежки у его бабули стянули, а свалили на Рамину?
– Чего? Что ты несешь?
– А что, нет? Неправда, скажешь? Интересно, как Рамина на тебя посмотрит, такого хорошего!
– Ну и иди, ябедничай! Жалуйся бабуле! Дурак!
– Да пошел ты!
– Я и ухожу. Пожалел уже, что пришел. Ношусь по вашим с Раминой делам весь день. Она тебя вообще-то звала, а ты не приходишь.
– У тебя еще спросить должен, куда мне идти и с кем!
– Идиот ты, Рома. Она уезжает.
– Кто уезжает?..
– Рамина. Болван! – Женька развернулся и хлопнул дверью.
Опять море. Сегодня оно белого, алмазного цвета, потому что все море – сплошная вспышка, слепящее отражение солнца. Оно бликует, как рассы´ павшиеся кусочки разбитой хрустальной вазы. Хрусталь – это от слова «хруст»? Или «хрупкость»? Или «хрупкая сталь»?
– Почему вы не сказали мне? – накинулся я вчера вечером на дядю Сашу с бабушкой. – Вы же знали! Знали!
Бабушка опустила глаза и принялась тщательнее помешивать в медном тазу пенящееся абрикосовое варенье. Его запах отдавал тягучим жженым сахаром, подгоревшим дном и миндальными косточками.
Вместо ответа дядя Саша принес из сарая бечевку, завязал ее в один из морских узлов и сказал:
– На. Распутывай.
Я уставился на него.
– Когда я был маленьким, дед (твой дед!) завязывал морские узлы и заставлял меня распутывать.
Чтобы учиться справляться с жизненными трудностями! Тренироваться терпеливо и не спеша освобождаться от них.
Оказывается, вернулась хозяйка их дома. Сказала, что больше не планирует сдавать, – и выселила. Точнее, вежливо попросила «найти другое жилье в течение трех дней».
– И куда вы теперь? – спросил я Рамину, когда мы – в последний раз – сидели на пирсе.
