К «посылке» прилагалось душещипательное письмо от хозяина Дуси (на трезвую голову!). Там сообщалось, что, сколько лет Полкану, никто не знает, но он является Дусиным другом, «работает» на том же заводе и даже сторожит (во сне) ее хвост во время ночных смен.
Со дня своего приезда Полкаша всюду следовала за Радой (официально Дусю звали Радой, что иронично контрастировало с ее нерадостной жизнью у прежнего хозяина). «Радмила Александровна» – так представил нам ее дядя Саша. Но через несколько дней ласкательное Радуся превратилось просто в Дусю, и Рада незаметно для всех стала Дусей, сменив не только владельца, но и имя.
Дуся и Полкаша действительно были не разлей вода. Важная, с характером, Дуся шествовала, как королева, а Полкаша, как приближенная свита, семенила своими короткими, черными с проседью лапками, не отставая от нее ни на шаг.
Когда я вернулся домой, дядя Саша как раз выходил из кухни.
– Па… Па… Па-а-а-алкáны-ы-ы-ы! – с грозным видом двигался он на нее, чтобы погладить и угостить чем-нибудь вкусненьким.
Полкаша прижимала голову и быстро-быстро стучала по полу толстеньким колбасным хвостом.
– На море поедешь? – Дядя Саша принял равнодушный вид, зная, что я буду в восторге, и направился в гараж.
Собаки, увидев, как он выгоняет из гаража машину, радостно завиляли хвостами и забегали вокруг, рискуя попасть под колеса.
– Брысь, брысь! – шикнул на них, как на кошек, дядя Саша, опустив стекло.
Остановившись, он открыл заднюю дверь, и те не раздумывая запрыгнули на сиденье. Дуся высунула морду в форточку, а Полкаша уселась у заднего стекла.
– Только в этот раз мы не одни будем.
– Как это? А с кем? – удивился я.
– Да заходила твоя хахальница с матерью. Та попросила присмотреть за ней сегодня. Уезжает куда-то там по делам.
– Рамина?..
– Иди позови ее, она с бабушкой чай пьет. Ты обедать-то будешь?
– Я уже ел.
– А-а. В холодильнике – компот холодный. В бутылке. Хочешь – захвати.
Раньше дядя, приезжая в отпуск, каждый день брал меня на море. Я любил сидеть спереди, но правила дорожного движения это запрещали. Дядя Саша, разумеется, знал и со спокойной совестью разрешал (машина была старая, ездили мы медленно, дороги за городом были тогда почти пустые). Приходилось на всякий пожарный прятаться под бардачком при виде каждого поста ГАИ, пока мне не стукнуло двенадцать.
Тогда же, в детстве, дядя учил меня водить машину, сажая за руль. Это было в степи за городом, на бесконечной грунтовой дороге, которая будто специально вела автомобилистов от одной ямы к другой. Стоило ухнуть в очередной кратер, как бархатная волна пылевых брызг покрывала песчаной пеной колючки с синими шарообразными цветами, растущие в беспорядке у обочины. Синеголовник.
Дядя постоянно включал в машине «Wind of change». Песня была на английском, я ничего не понимал, но мне нравилось: там красиво свистели.
– Кто это так здóрово свистит?
– «Скорпионы», – неоднозначно мычал он.
«Скорпионы… Кто б мог подумать, что даже скорпионов можно выдрессировать, чтобы они свистели по-человечески… Алешка говорил, что на Кубе водятся тараканы, которые умеют пищать. Но чтоб скорпионы!..» – размышлял мелкий я.
Вспоминая эти дошкольные истории, я вежливо предложил Рамине переднее сиденье, а сам расположился рядом с Дусей на обслюнявленном покрывале.
– Дуся! Где негодяи? – шепотом спросил у нее дядя Саша.
Дуся настороженно подняла уши и, высунув кожаный нос в окно, принялась грозно высматривать «негодяев» – кошек, чужих собак и велосипедистов.
Грунтовка подбиралась к морю все ближе, и слева начали появляться узкие тропинки, ведущие к пляжной полосе. Протоптанные поколениями людей, которые предпочитали держаться друг от друга подальше, эти тропинки следовали одна за другой через каждые десять метров. Я отсчитывал кусты синеголовника, чтобы примерно представить метраж. Как раз на один метр один куст. В старину люди измеряли расстояние локтями. А я вот – синеголовником.
Дядя выискивал подходящую тропинку, чтобы остановиться. Я не мог понять, в чем их различие, и молча наблюдал. Рамина тоже молчала.
Наконец мы затормозили у зарослей полыни, и я услышал, как под колесами захрумтели лопающиеся ракушки-улитки, прилипшие к травинкам… Было жаль их.
Только я открыл дверь, как Дуся ошалело выпрыгнула из машины и помчалась к морю. В какой-то передаче о животных я видел, как коров, которые всю зиму стояли в хлеву, выпускают пастись на первую весеннюю травку. Крупные туши на тоненьких ножках, они вприпрыжку, как козлята, бросались к новорожденным хрустящим стеблям, которых баюкали на ладонях отдохнувшие луга. Расшитые блестящим бисером травинки ежились – переживали. Кому хочется быть съеденным?
Дуся тоже была похожа на корову – пегая, с коричневыми и белыми пятнами. Пожалуй, в этот момент коровьей величавости ей недоставало. Но с теми буренками, которые, завидев салатовый цвет лугов после темной зимы в коровнике, скачут от радости, как джигиты, ее вполне можно было сравнить.
