Тропинка то вверх, то вниз. Ветер годами пытался сдвинуть прибрежные дюны и разнес бы песчинки по свету, рассеяв прахом алмазно-ракушечной пыли. Только корни колючих синеголовников цепко удерживали эти насыпи, не позволяя им сдвинуться слишком далеко. За пределами береговой полосы их ждала бы медленная гибель: расслоение и оторванность от общества таких же одиноких песчинок, скученных в дюну.
Пляж был пустынным. Только метрах в двухстах слева виднелась загорающая на подстилке парочка. На море закручивались локоны гребней и рассыпались – распущенные, соскользнувшие в растрепанную, нерасчесанную пену.
Не раздеваясь, мы с разгона вбежали в теплую, взбаламученную воду, в которой уже купались оторванные штормом водоросли. Это была вода с кусочками золота и серебра. Со скорлупой раздробленных волнами лунных дорожек. Со ржавчиной погибших кораблей.
Дуся нерешительно помедлила на берегу, а затем беззаветно бросилась в пучину – спасать нас, тонущих. Было смешно: когда я или дядя Саша купались, она считала, что мы тонем. И бросалась спасать, наворачивая круги, неприятно задевая массивными лапами, неистово гребущими под водой, – подставляла «утопающим» хвост. Стоило за него ухватиться, как она тут же поворачивала к берегу и тащила «пострадавшего» на сушу. В воде все мы были легкие – ей ничего не стоило взять нас на буксир. Если по дороге я отпускал спасательный хвост, Дуся возвращалась за мной и продолжала наворачивать круги, пока я послушно не приму ее помощь. А вот Рамине она хвост не подставляла.
Полкашу было в воду не заманить. Она просто носилась по безлюдному берегу и по-собачьи улыбалась, высунув набок длинный, болтающийся шнурком язык. Когда становилось жарко, она входила в пену прибоя «по колено» – разумеется, по свое, собачье колено – и стояла так, то и дело хватая зубами барашки волн. Искупать ее можно было только насильно: дядя Саша подхватывал Полкашу под мышки, а она забавно гребла лапами по воздуху, морально готовясь вот-вот стать пловцом.
Мы падали после купания на обжигающий песок, как рыбины, которых вынули из морозилки и плюхнули на раскаленную сковородку. От нас шел такой же пар. Мы шкварчали и лопались пузырьками стреляющего брызгами масла.
Пока мы с Раминой лежали, выпаривая свои семьдесят или сколько-то там процентов воды, дядя Саша выкопал узкую глубокую яму и предостерегающе указал Дусе пальцем на темное дно.
– Кош-ш-шки! – хитро покосился он.
Мгновенно нахмурившаяся Дуся начинала вынюхивать ров и рьяно копать лапами в поисках «кошек». Понятно, она тоже дурачилась. Не глупая же совсем. Но само слово «кошки» действовало на нее как команда. Как угроза мирной собачьей жизни. Я всегда хотел иметь кота, но с приездом дяди Саши это желание не совмещалось.
Рамина не любила беситься с собаками. Через какое-то время ей надоела эта возня, и тогда она ушла вдоль полосы прибоя подальше от нас. Наверное, Рамине нравилось бродить одной. У кромки, где море перемешивалось с песком, она оставляла тонущие следы, которые забирала в плен вода. Когда пологий берег постепенно превращался в вертикальный невысокий откос, она специально наступала на край, чтобы обрушить его и ухнуть вниз с высоты полуметра.
Там, куда она уходила, виднелись силуэты локаторов Центра дальней космической связи – мы называли их летающими тарелками. Их полусферы были такими же плоско-выпуклыми. В шестидесятом году, когда эти «грибы» установили, чтобы осваивать Вселенную и управлять пилотируемыми космическими кораблями, мощность их датчиков была самой большой в мире. Чтобы создать гигантские зеркала – «уши Земли», подслушивающие космос, – в ход шли и корпуса дизельных подлодок, и даже опорно-поворотные устройства орудий с утилизируемых крейсеров. Теперь часть локаторов демонтировали, а остальные доживали свой век, покрываясь коррозией, поглощающей ржавую паутину металлических сеток. Но все же и сейчас оставалось среди них несколько действующих: дважды за недавнее время с них отправляли сигнал в космос в поисках братьев по разуму.
– Ромка! Там! Там! – Мои размышления прервал крик несущейся назад Рамины.
Подбежав, она оперлась о мое плечо и еще несколько секунд пыталась отдышаться. Ее влажные каштановые волосы впитывали солнце, а зрачки мрачно расширились, как черные космические дыры, поглощающие пространство и втягивающие в себя отражение звездного пульса.
– Там!.. Дельфин мертвый! – И, выпалив это, она тут же помчалась обратно, в сторону тарелок, то и дело оглядываясь и проверяя, бегу ли я за ней.
Дуся почувствовала «движуху», галопом помчалась следом и, конечно обогнав и меня, и Рамину, вырвалась вперед.
– Дуся, фу, фу!
Дуся не слушалась. С разбегу она плюхнулась на мертвое тело дельфина и начала, перекатываясь с боку на бок, тереться спиной об отвратительно воняющие плавники.
– Дуся! Дуся!
Я не мог ее оттащить. Оставалось только бессильно смотреть, как она продолжает валяться в водорослях, рядом с разлагающимся трупом.
– Рома, что она делает?!
– Н-не знаю… От блох избавляется, наверное.
Рамина отвернулась.
– Меня сейчас стошнит.
