К этому замечанию общего характера я должен прибавить несколько соображений применительно собственно к Рембрандту. Художник берет мелочь и превращает её в перл создания. И перл этот начинает жить и блестеть в обиходе людей. Таким перлом является у Рембрандта шляпа. Она у него всевозможных типов, образцов и форм. В эпоху летца художник маневрировал ею в самых причудливых комбинациях. Потом Рембрандт слегка угомонился в этом отношении, но преимущественное внимание к шляпе у него сохранилось. По этому поводу вспомним, какое большое значение имеет шляпа в быту ортодоксальных евреев. Если у славян главную роль в туалете играют сапоги, с глянцем, со скрипом, с высокими блестящими голенищами, то у евреев на первом плане шляпа. Так или иначе, шляпы они не снимают с головы. Но наряду с удобною и обычною ермолкою, у каждого еврея имеется праздничная шляпа, иногда отороченная мехом. Наденет еврей, при атласном капоте, где-нибудь в прикарпатских горах, меховую шапку, направляясь в молитвенный дом, даже знойным летом, и вся улица, все прохожие оглядывают его почтительным взглядом, впрочем, без особого удивления. Такая меховая шапка декоративна и престижна в высокой степени, служа целям не только прозаически бытовым, но и ритуально-эстетическим. Дома у него шляпа висит на гвозде, украшая стену, и такое внимание именно к шляпе говорит о сугубом внимании к голове у еврейского народа. Сапоги же могут быть какие угодно, без скрипа, запыленные и даже истоптанные, как это столь естественно для странников в походе. Всё это небесполезно иметь в виду, изучая картины и офорты Рембрандта, где каждая мелочь заслуживает углубленного анализа. В рассматриваемом старике на офорте 1640 года нет в сущности ничего еврейского, кроме положения руки. Да и она собрана в кулак недостаточно плотно и определительно.
Наконец, последний офорт, относящийся неведомо к какому году, исключенный из многих каталогов. Ровинский дает ему название «астролог» и соглашается с Вильсоном, приписывающим его Фердинанду Волю. Сам Ровинский не мог найти оригинала этого офорта и воспользовался для своего альбома обратной копией, причём, воспроизводя её фототипическим способом, восстановил её в направлении оригинала, как это уже указано у Барча. Конечно, мы имеем тут дело со знакомым нам замыслом Рембрандта, вплоть до отодвинутых портьер, обстановки стола, стены и книжной полки. Это рембрандтовский старик во всех отношениях, кроме выражения лица, слишком расплывчатого, расслабленного и сентиментального, и каких-нибудь других, разработанных чужою иглою, частей и деталей тут нет. Но когда замысел Рембрандта приводится в исполнение Болем, то перед нами всегда явление, достойное внимание и изучения. Это не детские опыты Шмидта над эскизами великого мастера. В данном же случае мы имеем офорт, примыкающий к фаустовскому
Старик заработался, как Фауст, до раннего утра, и свет, льющийся из окна с отдернутой портьерой, контрастирует с бледным пламенем свечи, слегка отклонившимся от дуновения рассветного ветра. В стене ниша, с папкою книг. На столе скопление книг. Один фолиант раскрыт, а перед мыслителем развернутая рукопись, над которою он работает. Можно себе представить, какой получился бы шедевр, если бы Рембрандт не только задумал, но и выполнил во всех деталях эту прекрасную композицию.
