— Клянусь, — сказал Реми, глядя в глаза Верховному ворону, взглядом истинное выражение которого пряталось за непроницаемо-темной завесой. — Клянусь высшей нерушимой клятвой, что исполню сказанное и вернусь в крепость в назначенный час с сердцем жертвы для завершения Священного обряда обращения. Клянусь, что это будет человеческое сердце, того кто мне по-настоящему дорог. Но поклянись и ты, скарг Моррис, властитель Края Воронов, что примешь эту жертву в исполнение клятвы и не будешь в дальнейшем преследовать скра, которую я заберу, девушку по имени Эйфория и ее родных.
Лицо юноши, казалось изваянным из белого мрамора, на который бросали синеватые тени пряди густых эбеново-черных волос, обрамлявших его, среди них одна выделялась своей сияющей белизной. И почему-то скарг не мог смотреть на нее, ему представлялось, что если он подольше задержит взгляд на этой ненавистной отметине, свидетельстве иного, чуждого ему мира, то ее нестерпимый свет выжжет ему глаза. В его насквозь пропитанной мраком душе словно змеи постоянно копошились подозрения и недобрые помыслы. Вот и сейчас скарг никак не мог отделаться от гнетущего чувства сомнения, отравлявшего ему миг торжества.
Он долго ждал возможности заполучить силу злополучного выродка, и тем укрепить свое иссякающее могущество и власть. И наконец, этот час пробил, они нашли его слабое место. Эта девчонка, наивная и пугливая, она оказала им большую услугу, пробудив в душе изгоя сильные чувства. Он совершил ту же ошибку, что и его отец, проклятый отступник Реннер, который вероломно променял служение черному племени на скра. Он посмел полюбить. А потом предал свой род, взбунтовался и пошел против его воли Верховного ворона, не захотел признать его главенство, не пожелал подчиниться установленному порядку и поплатился за это.
Но Реннер слишком легко отделался, его смерть была быстрой. Он даже не дал Моррису насладиться видом своих мучений, когда они на его глазах начали убивать нечестивую скра. Скаргу очень хотелось бы упиться этими его страданиями, но он не мог так рисковать. Реннер был предателем, отступником, он отрекся от своего рода, но не перестал при этом быть Вороном, могучим Вороном, чья сила была почти равно силе скарга.
Его сын, грязный выродок, ответит за все, его страданиями он насладится в полной мере. Но этот щенок хитер, он слишком легко сдался, здесь что-то не так. Как не хватало сейчас скаргу его верного Моргота, чутье которого не раз предупреждало их об опасности. Он и тогда не доверял щенку и оказался прав. Но Моргота нет, его кости погребены на дне глубокого Орлиного ущелья, а скарг не может упустить свой шанс прибрать к рукам силу, равной которой он еще не встречал среди Воронов.
Он снова обратил свой взор на Реми, но сколько не вглядывался, ничего не мог прочитать в чертах его лица, хранящих суровое выражение, и после недолгого раздумья произнес так, словно выплюнул:
— Клянусь. На сей раз ты не отвертишься, изгой. Ты заглянул в Черный Кодекс, и знаешь, чем грозит нарушение Высшей клятвы, а значит, теперь ты в полной моей власти.
«Посмотрим, — подумал про себя Реми. — Как далеко простирается твоя власть и много ли ты извлечешь пользы из своего коварства.» Но мысли эти так и остались в тайнике его души, в ответ на слова скарга, он лишь склонил в согласии голову.
— Приведите девчонку, — скарг сделал знак рукой и несколько воронов скрылись за прочной, сделанной из дерева столетнего дуба, дверью черной башни. — Я буду ждать тебя на рассвете следующего за этим дня, на поляне Священного обряда обращения. Смотри не опоздай.
Губы скарга искривились в злобной ухмылке. Он не сводил с Реми алчного, пристального взгляда. Доселе ясное утро внезапно померкло, солнечный диск укрыла тусклая, серая дымка, ветер переменился и усилился, его холодное дыхание напомнило о скором приближении осенней непогоды.
— Я приду, — сказал Реми, в ожидании встречи с девушкой грудь его стала часто вздыматься от едва сдерживаемого волнения. И когда в темном дверном проеме, ведущем в подземелье башни показалась тонкая и на фоне черных, крепостных стен особенно хрупкая и беззащитная фигура Эйфории, дыхание его пресеклось, а глаза засияли нежностью, которая смягчила их суровый блеск. Тревога за судьбу девушки сменилась радостью.
— Эйфи, — позвал он ее и сделал несколько шагов навстречу, глядя как она беспомощно озирается, ослепленная после мрака темницы солнечным светом, потом подбежал и крепко обнял. Сначала Эйфория ничего не могла сказать, испуганно прижавшись к юноше, она крепко обхватила его руками. Он почувствовал трепет ее тела, тяжелое, прерывистое дыхание, из глаз Эйфории внезапно полились потоки слез, таких горячих, что жар их дошел до самого его сердца. Она едва слышно прошептала, спрятав лицо у него на груди, боясь взглянуть по сторонам, чтобы не видеть стоящих вокруг них зловещих, черных фигур:
— Реми, это же сон, правда? Просто страшный сон и мы сейчас проснемся. Ты пришел разбудить меня?