Основа ранних университетов – монастырские и соборные школы, именно их реорганизовало и расширило каролингское законодательство. Поскольку основной целью каролингской реформы было обучение духовенства, она охватывала непосредственно только школы для монахов и соборного клира. Также очевидно, что при них имелись и «внешние» школы для других категорий учащихся, но такие школы по характеру были дополнительными или случайными и, как правило, не могли рассматриваться как обычные учебные заведения. Даже «внутренние» школы отличались от места к месту. Семь свободных искусств служили идеалом, который часто не полностью реализовывался. Такие школы, как в Монтекассино или Ле-Беке, были скорее яркими исключениями, нежели характерными примерами. Более того, как мы уже увидели, монастыри как культурные центры приходят в упадок по мере нашего продвижения в глубь XII века, и большинство монастырских школ тоже угасает, из-за чего возрождение образования и новое институциональное развитие находят лишь незначительную поддержку на их почве. Монастыри по своей природе были плохо подготовлены к приему значительного числа учеников, не являющихся монахами, да и присутствие их здесь в любом количестве могло оказаться пагубным для поддержания дисциплины среди тех, кто жил по монашескому уставу. Собор же, городской по сути, не страдал от таких недостатков, поэтому растущее значение соборов в этот век отражено в значительной активности работавших при них школ. Но даже здесь мы не должны преувеличивать размах развития регулярного обучения: постановление Латеранского собора 1179 года, закреплявшее право на бенефиций за школьным учителем любого собора, было возобновлено в 1215 году, поскольку игнорировалось многими церквями.
Самые важные соборные школы XII века находились в Северной Франции. Некоторые из них, такие как в Реймсе и Шартре, начали свое развитие, достигшее пика в рассматриваемый период, задолго до этого. Другие, например школы в Лане и Туре, имели лишь временное значение. Третьи, такие как Парижская и, по-видимому, Орлеанская, в итоге стали университетами. На все эти школы в большей или меньшей степени повлияло возрождение образования, на одни – изучение античной литературы, на другие – диалектика и теология. Во всех учитель изначально играл бо́льшую роль, чем школа. Париж – единственный центр, который приобрел независимость от личности выдающегося магистра и привлекал студентов своей собственной притягательной силой. Кроме того, он единственный в это время в полном смысле слова становится университетом. Более свободные условия доуниверситетской эпохи, когда люди неторопливо ездили в поисках выдающихся наставников, не волнуясь об учебной программе, фиксированных сроках обучения или степенях, изображаются в знаменитом отрывке из сочинения Иоанна Солсберийского, который описывает 1136–1147 годы[212]:
Юнцом я приехал учиться в Галлию – это было на следующий год после того, как славный король Англии Генрих, лев правосудия, отошел от дел мирских, – и прежде всего отправился к Палатинскому перипатетику[213], знаменитому и всеми любимому учителю, работавшему на холме Святой Женевьевы. У его ног я познакомился с азами диалектики, в меру слабых моих способностей поглощая с жадностью все, что исходило из его уст. Когда он так поспешно, на мой взгляд, уехал, я примкнул к магистру Альберику, который выделялся блестящей репутацией среди диалектиков и слыл самым острым полемистом против номиналистов.
За два года, проведенных на холме, я учился диалектике у Альберика и у магистра Роберта Меленского, заслужившего это прозвище по школе, которой он руководил, хотя родом он из Англии. Первый, очень въедливый, во всем находил повод для вопрошания, на абсолютно ровной поверхности находил шероховатости и даже на листьях камыша видел узлы, разъясняя, как их развязать. Второй же, всегда готовый ответить на любой вопрос, не уклонялся от спора и не завершал его, пока не выберет одно из противоположных мнений либо не покажет, учитывая многозначность утверждения, что однозначного ответа нет. Первый был неутомим и дотошен в вопросах, а второй – проницателен, краток и гибок в ответах. Если бы эти качества обоих сочетались в ком-то одном, ему не было бы равного в споре. Оба обладали проницательным умом и радели о науке; оба, я уверен, просияли бы в философии, если бы опирались на серьезное литературное основание и в равной мере помнили о наследии предшественников и радовались собственным открытиям. Так обстояло дело, когда я у них учился. Затем один уехал в Болонью, где позабыл то, чему учил, а вернувшись, стал отучать других: стал ли он лучше – пусть судят те, кто слушал его до отъезда и после возвращения. Второй, освоив Священное Писание, стяжал славу в высшей и преславной философии.
