Следует упомянуть еще об одном аспекте «возрождения классики», хотя мы и не можем обсудить его здесь должным образом, – а именно о его влиянии на народную поэзию. Хронологически перед нами период становления французской и провансальской поэзии, а значит, и других литературных традиций, на которые они оказали воздействие. Все они находились под глубоким влиянием классических предпочтений этой эпохи. Латинские поэты открыли мифологию и роман античности, образцы и темы для подражания, даже возможности для прямого перевода. Поэтому их место в «Божественной комедии» Данте и «Доме славы» Чосера основывается на обращении к ним авторов на народных языках в течение двух столетий. XII век – это время больших поэм о Трое и Фивах, об Энее и Александре, как на французском, так и на латинском языках; коротких стихов о Пелопе, Филомеле, Нарциссе, Филлиде, Пираме и Фисбе, а также других эпизодов из Овидия – великого рассказчика, чьи наставления во многом сформировали кодекс придворной любви. «Сюжеты о Риме великом» (Rome la grant)[74] перестают быть римскими, а Эней и Александр, подобно Карлу Великому, превращаются в рыцарей новой эпохи, и это участь всех литературных возрождений. Так поступили и люди нашего времени с королем Артуром, святым Иоанном и Еленой Троянской.
С современной точки зрения восприятие древних как единого целого людьми XII века было связано с отсутствием критического подхода в понимании различий между авторами. Для них древние были древними, и между самими авторами проводилось мало различий, кроме тех случаев, когда их лексика была слишком архаичной, как, например, у Плавта. Горация путали со Стацием, авторов эпохи Цицерона и Августа – с авторами Поздней империи. Впрочем, предпочтение отдавалось более кратким трудам авторов поздней эпохи, таких как Флор и Солин, или дидактикам вроде Марциана Капеллы. Христианские поэты, такие как Пруденций и Аратор, тоже высоко ценились. Однако не существовало четких границ, которые бы исключали более поздних авторов: «Эклога Феодула» каролингской эпохи была одной из популярнейших книг для начального уровня чтения, а «Товия» Матвея Вандомского, написанная в XII веке, читалась как минимум в одном университете позднего Средневековья. Автор «Битвы семи искусств» объединяет Сенеку с другим произведением XII века – «Антиклавдианом» Алана Лилльского, одновременно призывая на помощь «Грамматике» другие книги того же периода: «Александреиду» Вальтера Шатильонского и «Аврору», или «Библию в стихах», Петра Риги. Поэма «Лабиринт» объединяет этих поздних писателей с Гомером и «великими римлянами». Точно так же, как в XV веке чувство стиля не сразу достигло полного совершенства, так и проза не добралась до вершин цицероновского изящества. Еще в эпоху Чинквеченто люди могли стремиться к мастерству Туллия, чтобы достичь «в лучшем случае уровня Ульпиана».
Истина заключается в том, что, хотя гуманисты и могли ощущать определенные литературные различия между античными авторами, они не были готовы рассматривать римских писателей в их индивидуальном контексте места и времени. Их понимание истории было небезупречным – отсутствовали представления о развитии и переменах, что к тому же притуплялось почти что суеверным почитанием древних. В XII веке это благоговение пред ними распространилось на всех латинских писателей, а притягательность далекого прошлого и «величие Рима» превратили их всех в гигантов. Древние были римлянами в той же степени, что и древними. За римской литературой и латинским языком на протяжении веков стояли Рим и тень его имени.
Для людей Средневековья Рим был ключевым фактом их непосредственного прошлого, поскольку Римская империя в течение нескольких столетий была синонимом цивилизованного мира и передала латинской Европе концепции единства, универсальности, порядка и власти, от которых невозможно было отказаться. Рим стал общей памятью, Рим не пал, Рим – вечен. Куда бы они ни оглядывались, они видели Рим и слышали его «тихое шептание». К XII веку этот голос смешался с легендами и выдумками, как в «Римских деяниях» (Gesta Romanorum) и других произведениях «о великом Риме». Эта тема остается актуальной в литературе: Рим – лев, Рим – орел, Рим – сокровищница несметных богатств, Рим – непобедимая цитадель, Рим – основатель городов в Германии и Галлии, как Руан (Rotoma), который стал бы Римом, потеряв две буквы. «Рим, столица мира, правит кругом земным»[75], – гласило древнее изречение. Амат из Монтекассино пишет: «Мира подлунного честь, Рим венценосный сверкает»[76]. Александр Неккам говорит: «Рим – это мира вершина, слава, краса, самоцвет»[77].
