«Не упрекай святых за мотовство»[168], – говорил Вордсворт. Суровому святому Бернарду, который несколькими годами ранее громогласно высказывался против роскоши новых церквей аббатства, все это представлялось суетой. «Думают, – писал он, – что славе Божьей служат их безмерная высота, их излишняя длина и ширина, их диковинная отделка, отвлекающая внимание прихожан. Как монах спрашиваю вас – для чего золото? Не для того ли, чтобы вытянуть его еще больше из верующих? К чему эти расставленные канделябры, золотые реликварии, великолепные изображения святых, которые служат только для того, чтобы восхищать любопытных, в то время как бедняки пребывают в нужде? Что общего у братьев-монахов с нелепыми фигурами, которые смотрят на них сверху вниз: нечестивыми обезьянами, свирепыми львами, пятнистыми тиграми, кентаврами и полулюдьми, сражающимися рыцарями, охотниками, трубящими в свои рога, и чудовищами, состоящими из различных частей животных? Столь велико и удивительно их разнообразие, что возникает искушение читать эти мраморные, а не написанные страницы и проводить весь день в восхищении ими, а не в размышлениях о Законе Божьем. Увы, если не стыдятся всей этой глупости, то почему, по крайней мере, не сожалеют о цене»?[169]
«Суета сует, сказал Екклесиаст»[170]. А для святого Бернарда, который прежде всего был проповедником, причем проповедником-фундаменталистом, суетой было преклонение перед интеллектом и поглощенность познанием мира сего. Поэтому его наиболее резкие оскорбления были брошены в адрес самого блестящего ума того времени – Абеляра, «страждущего величия и плодящего ереси», «считающего себя способным всецело постичь Бога человеческим разумом». Между мистиком Бернардом и рационалистом Абеляром не было точек соприкосновения, но за мистиком в то время стояла церковь. У Абеляра в его долгом повествовании о собственных горестях появляется другой тип автобиографии – интеллектуальной, он адресовал ее неизвестному другу и назвал «Историей моих бедствий» (
Абеляр, на самом деле, был монахом и аббатом, но стал таковым в силу определенных обстоятельств, а не по собственному желанию. Даже удаляясь в леса Шампани или в далекую Бретань, он всегда одним глазом следил за Парижем и возвращался туда. Его «История бедствий», кажется, была написана, чтобы подготовить почву для собственного возвращения, для служения сиюминутной цели, а не для потомков. В ней нет никакого монашеского смирения или религиозного служения; напротив, есть интеллектуальная гордыня, радость борьбы, похоть телесная и похоть зрительная, просто гордость за свою жизнь. Автор «Истории бедствий» был человеком тщеславным. Тщеславным из-за своего проницательного ума и умения вести дискуссии, тщеславным из-за способности увлекать чужих учеников и даже из-за своей популярности у прекрасного пола: он «не боялся отпора со стороны любой женщины, которую мог бы удостоить своей любви» – всегда уверенный в собственном мнении и беспощадный к своим оппонентам. Углубляясь в закрытую область богословия и проливая свет на те ловушки, что ждут неподготовленных в самых темных местах пророка Иезекииля, он полагался скорее на одаренность, чем на формальную подготовку. Он по своей природе всегда был в оппозиции, был занозой в боку интеллектуального и социального конформизма. В классе он был тем смышленым мальчиком, что всегда знал немного больше, чем учителя. Он с удовольствием опровергал их, поднимал на смех старого Ансельма Ланского, чья репутация, не подкрепленная талантом или эрудицией, по его мнению, основывалась исключительно на традиции: примечательный главным образом необыкновенным потоком бессмысленных или ненужных слов, «огнем, распространяющим дым вместо света», он, как евангельская бесплодная смоковница или как старый дуб у Лукана[171], – не более чем тень великого имени. В монастыре Сен-Дени Абеляр противостоял монахам, нападая на предание об основателе и небесном покровителе монастыря. Всегда прав именно он, а его многочисленные враги всегда ошибаются. И, как показывает история его бедствий, он очень себя жалеет. Объективно факты автобиографии Абеляра могут быть подтверждены другими его сочинениями и сообщениями современников. Субъективно его «История бедствий» подтверждает саму себя везде, если мы распознаем между порывами самоуверенности периоды отчаяния и нерешительности в том, что он пытается представить как последовательно спланированную карьеру. Его многословие и цитаты из античных авторов такие же средневековые, как и конкретные проблемы, которыми он занимал свой ум, но такая личность могла появиться в любую последующую эпоху, словно «автопортрет радикала»! Но точно так же, как счастье любви Элоизы принадлежит векам, счастье познания Абеляра характерно для нового возрождения, яркой звездой которого он был.
