–
(На этом её запись кончается.)
Я в самом деле в четырнадцать звонил комсомольнятам в райком:
– Жена уверяла, что будет в час. А уже два. Я беспокоюсь.
– Не беспокоитесь. Они получили задания, разъехались. Ещё не все вернулись. Кое-кто чуть задерживается.
Галина вернулась в два пятнадцать.
Вошла. Кисло махнула рукой:
– Послезавтра в райкоме конференция по предварительному отчёту об обмене комсомольских билетов. Сами не разбежались рыться в этой грязи. Всё свалили на нас в последний день. Ну порядочки… Ну… Всё делается за полчаса до смерти! Айдаюшки! Вместе позвоним им…
Мы спустились к будке у соседнего дома.
Галинка набрала телефон:
– Я насчёт рейда по женщинам, которые не обменяли билеты. Я, – она назвала свою фамилию, – съездила по своему адресу. Дома никого не было. Я оставила бумажку.
– А соседи что? Живёт эта Буракова там?
– Да вроде живёт…
Галина повесила трубку и моляще проговорила:
– Хотя бы жила…
Утром после холодного душа и бритья я по воскресной привычке вышел из ванной с тряпкой протереть пол.
– Отнеси тряпку назад! – повелела Галинка. – Сегодня впервые я сама вместо гимнастики протру. А то что-то неохота заниматься просто гимнастикой.
– Мы искренне рады таким переменам.
– Что же ты молчишь насчёт нового костюма?
– Галина Васильевна! Ножно кланяюсь вам за спортивный костюм! Такой даже
– Во! На груди или на спине рубашки надо вышить велосипед. Шикарно будет!.. Ты чего так пристально глядишь на меня?
– Я любознательный.
Она заходилась выбросить мои старые, но дорогие мне носки.
– Ты и со мной не чинишься. Как с носками. Не надо так бесцеремонно обращаться со старой мебелью. Она сейчас в моде.
Мы вместе постирали.
Потом Галя спекла толстюху пирог.
Она выбирает из него яблоки. А остальное не ест.
– Яблоки растут в пирогах! – сообщает она.
– И иногда в магазинах на полках.
Перед сном я ношу её на плечах по комнате.
– Ты так небрежно и легко несёшь, как куклу. Тебе совсем легко?
– Совсем.
– Не поскользнись на нашем стеклянном паркете. Иначе будет два молодых цветущих трупика.
Как-то притаранил я жёнке-пшёнке в гостинчик из кокандской командировки пуда два винограда.
Еле втащил в вагон свои коробки.
А жаруха азиатская. Под сорок. Во все эти поездные дни на мне из одёжки лишь закатанные выше колен трико.
Разложил в тощий слой свой гостинчик на третьей полке и все пять дней пути всё дрожал над ним, переворачивал свои гронки, боялся, что сгниёт мой гостинушка.
А он не сгнил. Только привялился.
Глянешь – слюнки текут.
Ест любимушка виноградишко – а ягодки с хороший мизинец! – и на вздохах-печалях мечтает:
– Господи! Сделай так, чтоб я без конца ела, ела, ела его… А он бы не убывал, не убывал, не убывал. Сделай! Нужалко тебе!?
– Ему, может, и не жалко, – говорю я, – да не сделает. Не сможет! А я могу дельное предложение поднести. Тебя надо вывозить в сбор на плантацию! Наешься хоть раз вволю, до сблёва. И без веса.
– Ага! На арбузы уже вывозил!
– Прошу на арбузы не клеветать.
Позапрошлым летом в отпуск я выцыганил командировку в журнале «Сельская молодёжь» и увеялся на Астраханщину за арбузным очерком.
У Галинки тоже был отпуск. Мы и покати дуэтом. Может, между делом загару поднакопим. Развеемся.
Приезжаем в арбузный совхоз.
Места нам глянулись.
Вроде неплохо нас встретили. Мы и загорись недельку какую покувыркаться на сборе арбузов. Поедим вволюшку… Студенты вон убирают. А мы хуже, что ли?
А директор нам и бахни:
