Чу Бидан молча смотрел на портулак, валявшийся на полу. Гарнира на ужин не было, поэтому он старательно выкопал его, пока собирал мусор. Причина, по которой он так ненавидел весну, заключалась в том, что та давала проблеск надежды, что его убогая жизнь не оборвется. Если бы леденяще-холодная зима продолжалась, он бы лучше просто замерз насмерть, но в надлежащий момент весна дарит солнечный свет. Она заставляет цвести полынь и портулак даже возле дороги, по которой мчатся машины. То же самое было и весной после окончания войны[36]. Он сидел, съежившись в тесной землянке, и проклинал весну. Если Чу Бидану придется продолжить жить точно так же, лучше бы она вообще не наступала. Пусть бы он замерз насмерть в самый разгар зимы. Но весна приходила каждый раз.
«В этом году весна будет другой…»
Чу Бидан крепко закусил нижнюю губу, повернулся и начал пробиваться сквозь толпу людей к следующему вагону.
«Хватит. Почему ты так с бабушкой?»
«Если решила накопать травы, могла бы сделать это рядом с домом. А не шастать по метро в час пик. Раз она ездит в метро бесплатно на наши налоги, разве не должно у нее хватить совести хотя бы на это? Разве нормально требовать уважать кого-то только потому, что он старше?» – преследовал Чу Бидана шепот.
В любую эпоху пожилым людям живется тяжело.
«Все равно ты не сможешь меня победить. Когда ты постареешь, как я, я снова буду молодым».
Эту весну он проведет так, как ее следует проводить. Он будет в молодом, свежем женском теле ходить по улицам в красивом платье. Потому что у него есть кое-что. Уголки рта Чу Бидана расслабились. Волшебная лопатка.
«Пока она у меня, я – Бог».
Он открыл дверь, ведущую в соседний вагон. Грохот метро вдруг заставил его подпрыгнуть. Ощущение подвешенности, которое он испытал, спускаясь по ветхой лестнице деревянной лачуги, вернуло Чу Бидана в 1960 год.
