Солили же и квасили в нашем дворе все подряд. Начиналось лето с огурцов (малосольных). Затем оно перетекало в клубничное ароматное варенье, в малину-пятиминутку, в квашеные и маринованные огурчики. И так до самого октября. Главным условием для приготовления всех солений являлось количество секретных добавок и обилие ароматной зелени. В ход шли хрустящие на зубах резко пряные листья и стебли хрена, перезревший до умопомрачительного аромата сельдерей, и укроп, и дубовый лист, а также листья вишни, черной смородины и терна, душистый и горький перец, чеснок, лавровый лист. Травами, добавками и специями делились щедро, без утайки и прижимистости. Пробу из бочек тоже снимали всем двором (для этого открывали бочки сразу в нескольких сараях, чтобы никого не объесть). Я до сих пор помню вкус и аромат помидоров, плавающих в кисло-сладком волшебном рассоле в кружках репчатого лука, хрустящих стебельках петрушки и дольках пряного маринованного чесночка. Китайские, Беловы и Уманские отлично готовили баклажаны: в бочки складывались и фаршированные, и просто маринованные. У Котов всегда было бочки три квашеных арбузов, а у нас в сарае – патиссонов, слив и яблок. А вот капусту в бочках не квасили. Ее закладывали в выварки и хранили обязательно на балконе, чтобы она подмораживалась и была хрусткой и от чудесного рассола, и от кусочков льда с морозца. Да и есть капусту начинали уже после Нового года, в конце января. До тех пор подъедались остальные припасы…
Однако праздничный день подходит к концу, и на долгие три месяца, почти до самого Нового года, наш двор погружается в унылую осеннюю спячку. И не только наш двор, а весь город. Вероятно, мои взрослые земляки так сильно выложились за минувшие летние месяцы, так «напахались» на собственных огородах, дачах, «садках», на непременных коллективных выездах на уборку ягод, фруктов, арбузов, дынь, картошки, капусты и прочего (за которые платили не рублями, а мешками и ведрами урожая), что золотокосые сентябрь, октябрь и ноябрь воспринимаются ими так, как их детьми воспринимались летние каникулы: можно спокойно возвращаться с работы и усаживаться у телевизора.
Наша семья телевизор почти не смотрела. Маме было просто некогда. Это она так говорила. Для бабушки Ани и чуть-чуть для меня, хотя я прекрасно знала, что мама лукавит. Просто первые два часа после работы мама, как правило, проводила вместе со мной в гостях у тети Нели, или у Мирры, или даже у тети Вали Беловой. И они занимались тем, что вели бесконечные, неинтересные, часто одни и те же разговоры о том «как оно все вообще»… Женщины почему-то страшно жалели мою маму, шепотом называя бабушку Аню «она» и делая при этом страшные глаза:
– А он позвонил, да?
– Да…
– А ОНА? ОНА не позвала тебя к телефону?
– Ну, как обычно. Просила забыть этот номер. Хорошо, что я Вадика заранее предупредила.
– А он?
– Ну, он может звонить только тогда, когда может…
– Люська, зачем тебе этот балетный? Гастроли, бабы, выпивка… И Инку он еще ни разу не видел. Мог бы вас к морю свозить.
– Ну, какое там… ОНА не отпустит…
– Мам, можно я к Анне Ароновне?
– А? Что? Беги! Но к семи часам чтоб как штык дома!
Конечно, как штык. В семь часов у мамы начиналась совсем другая жизнь. В это время (плюс 30–40 минут) с работы обычно приезжала бабушка. Чаще всего со своими партийными коллегами. Они раскладывали в гостиной ворохи папок и бумаг, а мама должна была подавать им чай или легкий ужин. На кухне принимать гостей не полагалось. Телевизор тоже включать не полагалось. Исключение делалось только для меня, когда ровно без пятнадцати девять баба Аня громко извинялась перед гостями и сообщала им, что ребенку перед сном необходимо посмотреть мультфильм. Я терпеть не могла эти обязательные обрезанные на кусочки мультики. Мне больше нравилось, когда мама, или бабушка, или особенно моя Мирра рассказывали мне на ночь истории из жизни, похожие на сказки. Иногда я сама им рассказывала истории, которые сочиняла тут же, под пушистым пледом, чуть переиначивая услышанное за день.
– Мам, хочешь я расскажу тебе сказку про Вертуту?
– Про кого?
– Про Вертуту. Мне Беренштамы рассказали.
Мама смеется:
– Давай, кулинарка, излагай!
– Жили были еврейцы. Это такие немецкие евреи, которые носили короткие красные курточки, шапочки с помпонами, гольфы и белые фартучки. Они даже ходили в местную церковь, пили вместе с остальными немцами пиво, пели веселые песни. А потом они поссорились. Да еще как! Насмерть!
– Почему?
– Во всем виновата Вертута. Был такой старинный немецкий пирог. Кто его приготовит вкуснее всего – тот и царь. Ну, или как там у них? Король, наверное. Точнее, королева. И вот одна еврейская девушка, красивая, но коварная, ее звали Вертута, пробралась в кондитерскую к другой немецкой девушке, которую звали Штруделью, и подсмотрела рецепт. И решила ее перехитрить. Там, где вторая девушка клала щепоть муки и сахара, Вертута клала две, где одна добавляла кислое яблочко, Вертута резала сладкое. Испекла она свой пирог и стала королевой, а над бедной Штруделью все смеялись и пальцами показывали.
