Ветер тихо прошелестел в кроне, и мне показалось, что деревья качнулись чуть сильнее. Или это я качнулся — от усталости, от мысли, что ещё чуть-чуть — и мы не дойдём.
Позади послышался хрип.
Я обернулся. Это был Лазурин. Он почти висел на Филине, лицо пепельное, губы чуть приоткрыты. Глаза — стеклянные. Он дышал, но как будто, был уже не здесь.
— Быстрее двигаемся, — бросил Филин. — У нас считанные минуты.
Никто не ответил. Только Гром махнул рукой — тем самым жестом, которым обычно посылают на смерть.
Мы прибавили шаг. Щиты всё ещё держались, хоть и были на последнем издыхании. У кого-то они тускнели, у кого-то дрожали, как листья на ветру.
А потом Лазурин заорал.
В одно мгновение, без предупреждения — дикий, животный крик. Пронзительный. Не его голос, будто что-то чужое вырвалось изнутри. Он вырвался из рук Филина и упал — прямо на землю. Из бедра торчал побелевший росток, толстый, как палец. Он пульсировал. А дальше — началось.
Корни полезли наружу. Прямо из плоти. Из всего его тела. Выростали на глазах. Один, другой, третий — спутанные, влажные, будто покрытые слизью. Они вцепились в землю.
— Назад! — рявкнул Филин. — Щиты не опускать! Не трогать его!
Мы отпрянули. Не сразу. Кто-то — с криком. Я — чуть медленнее, словно по колено застрял в чем-то вязком.
Слава выгнулся, задыхаясь. Его глаза закатились, изо рта пошла пена. Щит вокруг него затрещал — и рухнул.
— У него разрывает источник, — выдохнул Зверев. — Прямо сейчас.
Я слышал об этом. Все слышали. Если семя стреломета приживается — оно тянет силу. Сначала из плоти. А потом из источника. Если не успеть — человек просто... сгорит изнутри, отдавая всю свою энергию на питание паразита.
Но то что произошло сейчас... Слишком быстро. У нас должно было оставаться еще не менее двадцати часов. Однако, у гребаного сорняка, похоже были свои планы.
Корни вокруг Лазурина уже образовали полукруг. Маленький сад. И он рос. Быстро. Слишком быстро.
— Пожарская, сюда! — крикнул Гром. — Буревская, страхуй! Остальные — шаг назад! Кленова, прикрывай тыл!
Пожарская метнулась вперёд, хромая, но быстро. Дар заплясал у неё в руках, огонь загорелся между пальцами — и слился в тонкое копьё. Буревая стояла рядом — ледяной щит у неё в полоборота, лезвие почти наготове.
— Раз, два..! — скомандовала Пожарская. И на «три» вонзила пламя в самую сердцевину ростка.
Вспышка.
Я прикрылся — рефлекторно. Воздух сгустился, что-то жаркое рвануло вперёд. Корни задымились. Почернели. И — растрескались.
Но Слава... Он больше не кричал. Не кому было кричать. Он лежал, откинув голову, с приоткрытым ртом. Веки — неподвижны. И лицо странное: как будто в момент смерти он что-то понял.
— Он... — тихо начала Павлинова, но замолчала. Слова не пошли.
Я шагнул вперёд, медленно. Подошёл ближе. Посмотрел на Лазурина. Ничего живого в нем не осталось. Только оболочка. И остатки корней, что торчали то там, то тут из всего его тела.
Алина села рядом, уткнулась лбом в колени. Щит её дрогнул — и погас. А потом загорелся снова. Но на этот раз гораздо тусклее.
— Всё, — сказал Гром. — Времени нет. Вперёд.
В этот раз никто не спорил. Никто даже не смотрел на тело. Мы просто шли дальше. Потому что иначе...
Да какая, к чёрту, разница. За последние несколько часов, мы потеряли уже второго человека. Все прекрасно все понимали. Дойти до выхода – значит выжить. Главное, что бы этот выход вообще был.
Тропа резко пошла вверх. Камни под ногами скользили, мох исчез, уступив место твёрдой, потрескавшейся почве. Воздух стал суше, резче. Даже темнота изменилась — не такая вязкая, как в глубине, будто тьма отступала, чувствуя близость границы.
Мы поднимались молча. Усталость впивалась в каждое движение. Каждый шаг — как сражение. Вдох — как подвиг. Щиты трещали по швам, у кого-то держались на честном слове, у кого-то погасли вовсе.
Я шёл в середине. Передо мной — Лисицин, хромая, но не сдаваясь. Сзади — Павлинова. Она не говорила ни слова со смерти Лазурина. Просто шла, как по рельсам, не замечая ни звуков, ни запахов. Ни живых. Остальных я особо не видел, но сомневаюсь, что им было легче.
И вдруг впереди послышался крик. Словно кто-то задыхался — но не от боли, а от... отчаяния. Отстающие ускорились и вывалились на поляну. Что опять случилось? Мы ведь почти у цели!
Даже больше, мы наконец дошли.
Вот она — точка выхода. Почти такая же, как предыдущие. Разрыв в воздухе, полупрозрачная пелена, натянутая между двумя древними деревьями. Только сейчас эта пелена была... Непрозрачной. Мутно-серой, с ледяным блеском по краям. Закрыт.
Третий раз.
— Чёрт… — пробормотал кто-то позади. Кажется, Лисицин. Голос был такой тихий, что мог бы быть просто эхом мыслей.
Гром остановился первым, посмотрел на марево и ничего не сказал. Просто стоял, уставившись в непрозрачную гладь, будто надеялся, что та расступится сама — по какому-то внутреннему чувству справедливости. Или по жалости. Этого не случилось.
