Сапфиров опустился прямо на траву и закрыл лицо руками. Щит вокруг него погас, но он даже не заметил. Буревая прошла чуть вперёд, постояла рядом с Пожарской — та качнулась, облокотилась на подругу, но не упала. У неё на губах была кровь. Неизвестно, свежая или старая. Слишком много ран, слишком мало времени.
— Третий. — Зверев сказал это почти спокойно, но в голосе чувствовалось нечто новое. Опустошение. Он смотрел на пелену, как на приговор.
— Может, если ещё раз... — начала Павлинова, но тут же замолчала. Никто даже не повернулся.
Филин снял с плеча рацию, что-то передал — коротко, сжато. Ответа не последовало.
— Сигнал не проходит, — сказал он. — Как и на предыдущих двух.
Гром выдохнул. Не раздражённо, не злобно — просто... устало.
— Лагерь здесь. Прямо у выхода. Дальше смысла идти нет. Может быть, нам повезет и этот выход скоро откроется.
— Или не откроется вовсе, — сказал кто-то. Сложно было понять, кто именно. Слова повисли в воздухе, никто не стал их оспаривать.
Филин указал на край поляны:
— Периметр — там. Кленова, с тобой двое. Установите маяки, разверните щиты. Остальные — отдых. Не стойте столбами.
Пока часть группы нехотя, еле передвигая ногами, начала расползаться по поляне, я остался стоять на месте. Смотрел на закрытый выход, как на стену. Он не пульсировал, не колебался, не издавал ни звука. Он просто был. Глухая, равнодушная поверхность, за которой — спасение. И к которой нет ключа.
Слева опустился Зверев. Сел тяжело, как старик, хотя ему всего двадцать. С тяжелым вздохом он отключил щит. Его источник был уже на пределе.
— Сколько у нас времени? — спросил он глухо.
Я пожал плечами.
— Пока кто-то не рухнет. Или пока четвёртый выход не найдём. Если он вообще есть.
— Не найдём, — сказал Лисицин сзади. — Смотри на карту. Мы у южной границы сектора. Дальше только Трещина. Через неё мы не пройдём. Даже если хотели бы.
Мы с Костей просто промолчали в ответ. Все было и так понятно. Без слов.
Гром и Филин ходили между раненых, осматривали, кому срочно нужна помощь. Пожарская села на корягу, прижав ладони к груди — прямо на повязку. Буревая рядом, молчит, но не уходит. Сапфиров по-прежнему закрывает лицо. Его сестра — напротив, будто замерла, глядя в пелену. Она не мигает. Наверное, думает, что если смотреть достаточно долго — она снова станет прозрачной.
Я сел рядом. Просто потому что больше не мог стоять. Руки дрожали.
Пару метров в стороне кто-то зажёг крошечный костёр. Огонь заульсировал ровным оранжевым светом. Хрупкий, но настоящий.
— Думаешь, они знают, что мы здесь? — спросил Зверев, глядя на пламя. – Там, снаружи?
— Надеюсь, — ответил я. Хотя сам в это почти не верил.
Мы были живы. У выхода. Всё, что могли, — сделали. Осталось только ждать. Ждать и надеяться, что выход все же откроется. Лишь бы только поскорее. Пока не стало слишком поздно.
Гром что-то коротко бросил Филину — жестом, почти без слов. Тот кивнул и, оглядев поляну, резко повысил голос:
— Дежурные — Зверев и Воронов. Один у выхода, второй на периметре. Через два часа смена. Следующая пара — Крапивин и Буревая. Всё по кругу, без вопросов.
Он выждал пару секунд, но никто не спорил.
— Кленова, с тобой Сапфирова. Разберитесь с барьером. Надо перекрыть периметр, даже если здесь тихо. Пожарская, Лисицин, Павлинова — отдых. Вы в отключке будете полезнее, чем на ногах.
— Ага, спасибо, — пробормотал Лисицин, оседая на траву и с трудом подтягивая колени. Повязка на его животе снова потемнела. Он больше не стонал — просто дышал, коротко, неглубоко, чтобы не зацепить боль.
Пожарская не ответила вовсе. Сидела всё там же, сжимая грудную повязку. Щеки серые, губы в трещинах. Буревая поправила ей ворот, молча. Павлинова лежала у корней, словно отключилась с открытыми глазами. Она не спала, но её взгляд был пуст.
Филин продолжал:
— Даша, собери сухие ветки, хотя бы на пару костров. Зверев, как будешь дежурить — гляди на небо. Если оно зашевелится, поднимаешь тревогу.
Зверев устало кивнул. Он всё ещё не включал щит — видно, приберёг последнее топливо на экстренный случай.
— Остальные — кто может ходить, берите лопаты, подчищайте поляну. Завалы, ловушки, укрытия — вы знаете, что делать.
Филин замолчал, оглядел всех:
— Пока выход не откроется — мы здесь. Хотите жить — шевелитесь.
С этими словами он направился к краю поляны, где Кленова уже разворачивала сигнальную сеть. Сапфирова молча следовала за ней, вытаскивая из сумки шипы-маяки. Она действовала методично, почти безэмоционально. В её взгляде читалась только усталость, притуплённая рутиной.
Я остался сидеть, пока Буревая не кивнула мне:
— Пошли. Не буду же я одна таскать?
— Ага. Сейчас только в себя приду. Пару минут. – простонал я в ответ.
Она не настаивала. Просто пошла собирать валежник. Я видел, как она вздрагивает, когда наклоняется. Но не жалуется. Никто из нас больше не жалуется. Кажется, мы уже перешагнули тот порог, за которым слова больше ничего не решают.
Воронов скрылся в кустах, мелькнуло плечо, пропал. Тихий был парень. Вечно сам по себе, но надёжен. Особенно сейчас.
