Я остался стоять. В смысле "забудь"? Как я вообще должен теперь про это забыть?
Всего пять минут разговора. А холодный ветер уже продувает меня замораживая до костей или это я заледенел от страха? Амулет под рубашкой будто снова потяжелел. На негеущихся ногах я отправился в общежитие.
Черт. Почему всё постоянно становится только сложнее?
А еще через полторы недели наш факультет собрали в актовом зале где декан зачитывал новые распоряжения. Голос его был, как всегда, вязким, как тёплая каша, а текст — унылым.
Его практически никто не слушал, как и всегда, все равно потом все придет на терминал. Зал еле слышно общался друг с другом, кто-то просто листал ленту в телефоне, в общем всем было пофиг. Ровно до одного момента.
— …в связи с усилением разломной активности на южной границе, группа студентов старших курсов нашего факультета, а также отобранные кандидаты из младших групп, пройдут внеплановую практику под надзором кураторов из Надзора. Продолжительность — от одной до трёх недель. Подробности будут направлены каждому участнику индивидуально на личный терминал.
В зале на секунду стало тихо. Очень тихо. А потом зашумело.
Я же сидел с прямой спиной и абсолютно чётким предчувствием: меня это касается.
Я ещё не знал, как именно. Но знал — то чего я подсознательно ждал — началось. Спокойная, на сколько это вообще возможно, жизнь закончилась и всё пришло в движение. Разлом. Возможность. Опасность. Всё сразу. Будто чья-то рука медленно открывает передо мной дверь.
И — хуже всего — я хотел в неё войти.
Глупо, наверное. Я прекрасно понимал, что практика в Разломе — это не экскурсия. Это не учебный полигон, где всё под контролем. Там всё по-настоящему. Настолько, насколько вообще может быть.
Но где-то глубоко внутри шевелилось чувство, слишком похожее на нетерпение. Будто я всё это время стоял у черты и наконец услышал: «Пора».
Рядом кто-то нервно шептался — обсуждали, кого могут отобрать. Впереди дернул плечами Зверев, обернулся, метнул в мою сторону быстрый взгляд, но ничего не сказал. Пожарская сидела через проход, спокойно, с тем самым видом, когда она уже всё поняла и теперь просто ждет подтверждения. С того разговора она ко мне больше не подходила, но я по прежнему постоянно ловил на себе ее изучающий взгляд.
Игнат рядом молчал, как и я. Но я чувствовал, как он напрягся. Внутри — так же, как и я.
Когда собрание закончилось, никто не спешил вставать. Все как будто ждали, что декан скажет ещё что-то. Может, объяснит. Уточнит. Но он просто развернулся и ушёл, не оглядываясь.
Мы вышли из зала вместе с потоком. Кто-то уже проверял свои терминалы — надеялись, что «подробности» придут сразу. Не пришли.
Игнат кашлянул, будто собираясь что-то сказать, но потом передумал. Мы прошли полкоридора в тишине, пока он всё-таки не выдал:
— Думаешь, нас возьмут?
Я пожал плечами. Честно — не знал. Но чувствовал.
— Не знаю насчет тебя. Но по поводу себя почти уверен.
Он кивнул. Даже не удивился. Просто кивнул.
— Тогда надо готовиться.
И ничего больше не сказал. И правильно. Всё уже было сказано.
Утро началось не с кофе, даже не с холодного вчерашнего чая. С мурашек, бегущих по спине. Их принесло уведомление, сухое и формальное: «Группа БФ-1-1, участники практики, сбор в зале № 2. Подробности на месте. Явка обязательна». И всё, больше ничего не было. Только подпись куратора в конце.
Говорят, в Разломе время течёт иначе. Я проверил — с тех пор, как открыл письмо, прошло всего десять минут. А ощущалось как час. Странно, вроде мы еще не в Разломе.
В зале среди остальных уже толпились наши. Не все — человек десять максимум. Кто-то отсеялся по рангу, кого-то, может, отобрали в другие группы. Атмосфера гудела: негромкие разговоры, редкие смешки, больше похожие на нервные срывы.
— Слышал уже про Буревую? — спросил Игнат, возникший сбоку. — Прорвалась. Седьмой ранг. Вчера вечером.
— Серьёзно?
Он кивнул, почесал висок.
— Ага, после того как объявили о практике она умотала на полигон, два дня с него не вылезала. Получается теперь у них с Пожарской ничья. Технически.
Прекрасно. Осталось только, чтобы они начали драться за право командовать выездом. Хотя они и так и так начали бы это делать.
Пожарская, кстати, уже была здесь. Стояла в сторонке, с вечно безупречной осанкой и холодным взглядом. Рядом — Лазурин и Сапфировы, что то обсуждали между собой. Буревая появилась минутой позже, нарочито спокойно, как будто вообще не нервничала. Они встретились глазами — и воздух в зале будто стал гуще.
Зверев, как обычно о чем то смеялся с Рысиным. Павлинова посматривала на Пожарскую с подозрением. Воронов маячил у стены, скрестив руки.
— Где Кленова? — пробормотал я, глядя на дверь.
— Не знаю, наверное, дожидается, пока все соберутся. — ответил Игнат.
Но вместо Кленовой в зал зашли люди в серо-черной форме. Без опознавательных знаков, кроме небольшого серебряного треугольника на груди — символ Истребителей. Двое мужчин, одна женщина, все с лицами, будто высеченными из гранита. Их появление мгновенно выключило все разговоры в зале.
