Кочкарев. Дурак, дурак набитый, это тебе всякой скажет. Глуп, вот просто глуп, хоть и экспедитор. Ведь о чем стараюсь? О твоей пользе: ведь изо рта выманят кус. Лежит, проклятый холостяк! Ну скажи пожалуста, ну, на что ты похож? – Ну, ну, дрянь, колпак, сказал бы такое слово… да неприлично только. Баба! хуже бабы!
Подколесин. И ты хорош в самом деле,
Кочкарев. Да как же тебя не бранить, скажи пожалуста? Кто может тебя не бранить? У кого достанет духу тебя не бранить? Как порядочный человек решился жениться, последовал благоразумию и вдруг – просто сдуру, белены объелся, деревянный чурбан…
Подколесин. Ну, полно, я еду – чего ж ты раскричался?
Кочкарев. Еду! Конечно, что ж другое делать, как не ехать!
Подколесин
Кочкарев. Да, уж кончено, теперь не браню.
Агафья Тихоновна. Опять, тетушка: дорога! Интересуется какой-то бубновой король, слезы, любовное письмо, с левой стороны трефовой изъявляет большое участье, но какая-то злодейка мешает.
Арина Пантелеймоновна. А кто бы ты думала был трефовой король?
Агафья Тихоновна. Не знаю.
Арина Пантелеймоновна. А я знаю кто.
Агафья Тихоновна. А кто?
Арина Пантелеймоновна. А хороший торговец, что по суконной линии, Алексей Дмитриевич Стариков.
Агафья Тихоновна. Вот уж верно не он, я хоть что ставлю, не он.
Арина Пантелеймоновна. Не спорь, Агафья Тихоновна, волос уж такой русой. Нет другого трефового короля.
Агафья Тихоновна. А вот же нет. Трефовой король значит здесь дворянин. Купцу далеко до трефового короля.
Арина Пантелеймоновна. Эх, Агафья Тихоновна, а ведь не то бы ты сказала, как бы покойник-то Тихон, твой батюшка, Пантелеймонович был жив. Бывало как ударит всей пятерней по столу, да вскрикнет: Плевать я, говорит, на того, который стыдится быть купцом. Да не выдам же, говорит, дочь за полковника. Пусть их делают другие! а и сына, говорит, не отдам на службу. Что, говорит, разве купец не служит государю, так же как и всякой другой? Да всей пятерней-то так по столу и хватит: а рука-то в ведро величиною – такие страсти; ведь если сказать правду, он и усахарил твою матушку, а покойница прожила бы подолее.
Агафья Тихоновна. Ну вот, чтобы и у меня еще был такой злой муж! да ни за что не выйду за купца!
Арина Пантелеймоновна. Да ведь Алексей-то Дмитриевич не такой.
Агафья Тихоновна. Не хочу, не хочу. У него борода: станет есть, все потечет по бороде. Нет, нет, не хочу!
Арина Пантелеймоновна. Да ведь где же достать хорошего дворянина. Ведь его на улице не сыщешь.
Агафья Тихоновна. Фекла Ивановна сыщет. Она обещалась сыскать самого лучшего.
Арина Пантелеймоновна. Да ведь она лгунья, мой свет.
Фекла. Ан нет, Арина Пантелеймоновна, грех вам понапрасну поклеп взводить[30].
Агафья Тихоновна. Ах это Фекла Ивановна, ну что, говори, рассказывай! есть?
Фекла. Есть, есть, дай только прежде с духом собраться – так ухлопоталась! По твоей комиссии все дома исходила, по канцеляриям, по министериям истаскалась, в караульни наслонялась. Знаешь ли ты, мать моя, ведь меня чуть было не прибили, ей-богу: старуха-то, что женила Аферовых, так было приступила ко мне: ты такая и этакая, только хлеб перебиваешь, знай свой квартал, говорит. – Да что ж, сказала я напрямик, я для своей барышни, не прогневайся, все готова удовлетворить. Зато уж каких женихов тебе припасла! – То есть и стоял свет, и будет стоять, а таких еще не было. Сегодня же иные и прибудут. Я забежала нарочно тебя предварить.
Агафья Тихоновна. Как же сегодня? Душа моя, Фекла Ивановна, я боюсь.
Фекла. И не пужайся, мать моя! дело житейское. Приедут, посмотрят, больше ничего. И ты посмотришь их, не пондравятся – ну и уедут.
Арина Пантелеймоновна. Ну уж, чай, хороших приманила!
Агафья Тихоновна. А сколько их? много?
Фекла. Да человека шесть есть.
Агафья Тихоновна
Фекла. Ну что ж ты, мать моя, так вспорхнулась. Лучше выбирать: один не придется, другой придется.
Агафья Тихоновна. Что ж они, дворяне?
