— Но знаешь, — продолжил он уже более мрачно, — твоя инаковость и отношение Вайдвена вовсе не пошли тебе на пользу. Боже, ты только посмотри на себя! Выскочек с большим самомнением я, пожалуй, нигде и не видывал.
— Значит, у меня тут раздутое самомнение?
— Разумеется. И кроме него в тебе мало что видно.
Этьен вздохнул, подложил под голову здоровую руку.
— Самомнение, — усмехнулся он, — скажешь тоже. Ты вот, Габино, когда просыпаешься, то, думаю, знаешь, кто ты. А я вот не знаю. Встаю каждое утро — и не знаю, вот хоть убей. Я сегодня священник? Или еретик? Или спекулянт? Или просто выскочка с непомерными замашками? И вот так изо дня в день, из года в год… И ты думаешь, действительно самомнение мешает тебе разглядеть во мне что-то еще?
— Думаю, раздутое самомнение как раз и мешает тебе в этом «что-то еще» определиться.
— Ага, — буркнул Этьен, отвернувшись, — ну и думай себе на здоровье.
— Да мне-то что, — выдохнул Габино. — Ты бы лучше сам об этом поразмыслил. А то ведь из-за самомнения своего вон сколько бед натворил.
— Ах, из-за самомнения, значит? Ну спасибо, око ты, блин, всевидящее.
— Ну, если не из-за самомнения, то из-за чего? В настоятели заделался, людям каким-то бредом мозги пудрил…
— Да потому что Редсерас твой любимый гниет, вот почему, — раздраженно отозвался Этьен. — Потому что в Совете сидят кретины с самомнением втрое больше моего, потому что настоятелям до чего угодно дело есть, кроме людей своих, и потому что в решении всех проблем люди уповают исключительно на пресловутого Эотаса и его идиотскую церковь. Думаешь, это нормально? Правда думаешь, что в этом ничего менять не надо? Тебе правда, что ли, жить тут так нравится?
Габино усмехнулся.
— И что же ты пытаешься предложить вместо всего этого?
— Пересмотреть долбанные догматы и сделать побольше акцентов на тех местах, где говорится о людях, а не об Эотасе. Больше говорить не о том, что нельзя, а о том, что можно и что надо. Чтобы люди побольше делали друг для друга, а не несли все свои последние сбережения в местный храм, чтобы купить себе искупление. Потому что вот это — эотасианство. А то, что мы вокруг себя видим — это Скейн знает что такое.
— Понятно, — вздохнул через минуту Габино. — Видал я таких новаторов. В основном на столичных виселицах.
— Уверен, половину ты сам же туда и привел.
— Может… Может, так оно и есть.
Этьен перевернулся на другой бок, раздраженно цокнув языком.
— Иди ты в задницу, Габино, — пробурчал он, не оборачиваясь. — Спокойной ночи.
— Ага. Спи.
Этьен заснул довольно-таки быстро, даже несмотря на ноющую боль во всем теле. Габино, впрочем, вскоре обнаружил, что и у него кое-что побаливает.
— Мастер Этьен? Этьен? О, слава богу… Нет, нет, только не кричите!
Он и правда хотел бы закричать — но не из-за неожиданного пробуждения, а из-за того, что чья-то ладонь резко зажала ему рот. Несколько раз моргнув, Этьен мягко отвел чужую руку от своего лица.
— Атли, — шепотом обратился он, потирая глаза, — какого хера ты здесь делаешь?
Атли поднялся, тихонько выдохнув. Позади него стояла еще пара незнакомых Этьену людей.
— Я… Кхм, мы решили, что нельзя это так оставлять, — прошептал Атли словно бы виновато. — Это ж какой беспредел эти гады устраивают, раз такого, как вы повязали!
— Ох, сука, Атли… — Придя в себя, Этьен разочарованно прикрыл лицо рукой. — А ты хоть на минутку мог задуматься о том, что повязали они меня вполне заслуженно? А? Проваливайте отсюда, пока никого не разбудили.
Атли несколько мгновений стоял в молчании, затем сжал руку в кулак.
— Может, и заслуженно, — сказал он уверенно. — В Редсерасе список преступлений большой, куда-нибудь да и подпадете. Как и любой из нас. Не верю я, что вы что-то вправду плохое могли сделать, вот не верю, хоть убейте.
Этьен вздохнул, убрав руку от лица.
— Атли, ты идиот. Добросердечный идиот. Завязывай с этим, рано или поздно ведь в дерьмо какое-нибудь вляпаешься.
— Знаю-знаю, — усмехнулся Атли, — жена мне этим то и дело на мозги капает. Пойдемте, мастер Этьен. Мы вам поможем идти.
Этьен сглотнул. Аккуратно перевернулся, взглянул на лежавшего к нему спиной Габино. Вновь вздохнул.
— Нет, извини. — Он вновь повернулся к Атли. — Знаю, намерения у тебя самые лучшие, но я того не стою. Иди себе спокойно на ярмарку, прикупи жене красивых безделушек каких-нибудь. А я останусь. Уж не серчай.
— Да как это так! — От возмущения Атли едва не начал говорить в полный голос. — Как же я спокойно жить буду, зная, что оставил вас этим извергам? Нет уж, пойдемте. Чего бы вы там не наделали, Эотас все простит. А то, что эти гады с людьми делают… Никакое это не правосудие. Прошу вас, идемте.
Имя Эотаса резануло Этьену слух. Он отвернулся, нахмурившись.
— Нет. Я не дам этому кретину опять спасать меня, когда ему вздумается. Я так решил, Атли. Хочешь мне за доброту отплатить — не ввязывайся во все это. Уходи.
Атли выпрямился, сжал в кулак другую руку. Несколько мгновений с выражением крайнего презрения рассматривал спину спящего Габино, а затем махнул рукой.
