Габино тоже встал, подошел к повозке и, тихонько выудив из нее сумку Этьена, кинул ему. Затем с ним поравнялся.
— Вернусь я за тобой еще, никуда не денусь. Но я… Хочу посмотреть, за что же такое особенное ты так Эотасу полюбился.
— О, — усмехнулся Этьен, — я тоже был бы не прочь. Обнимемся?
— Ну, ради разнообразия.
Габино его обнял — крепче, чем следовало, разумеется. Сломанные ребра явно восприняли это без всякой радости, и Этьен едва подавил стон. Обнимались, впрочем, недолго.
— И все-таки, — выдохнул Этьен, — гораздо приятнее, когда в тебя верит живой человек, а не какой-то там полумертвый божок.
— Ты бы поаккуратнее с такими заявлениями. Теперь иди. И лучше бы тебе оправдать мое доверие.
— Разумеется.
Прихрамывая, он развернулся и пошел в сторону дороги. Дойдя до ближайшего дерева, Этьен, впрочем, резко обернулся.
— Габино, я…
Тот смотрел на Этьена со всем возможным вниманием. И Этьен вдруг усмехнулся. Жаль все-таки, что его смерть выглядела не так.
— Я скажу тебе все, что хотел бы, когда мы в следующий раз встретимся.
— Заметано.
Этьен улыбнулся. И больше не оборачивался.
***
Этьен проснулся из-за малиновки, свиристящей на подоконнике, где он давеча оставил недоенный кусок хлеба. Рассвет только зачался, и юные белесые лучи мельтешили по перине, заплетались в его всклокоченные волосы.
— Уф, — хрипло выдохнул Этьен, усаживаясь в постели. — Доброе утро.
Малиновка, непонимающе дернув головкой, отлетела на другой край подоконника.
— Мне снилось озеро, — обратился он к ней, улыбнувшись. — Припорошенное снегом. Лед на нем истончился… Будто в начале весны. Было так тихо. Удивительно тихо.
Этьен усмехнулся сам себе. Поманил малиновку пальцем; воздух на миг дрогнул, а затем птица, недоверчиво чирикнув, подлетела к своему прежнему месту и принялась как ни в чем не бывало клевать хлебные крошки.
— Интересно, — продолжил он через несколько мгновений, — а что тебе здесь снилось? Открывал ли ты на ночь окно, чтобы не пропустить голоса первых петухов? Рассыпал ли по подоконнику крошки, чтобы подкормить прилетающую поздороваться малиновку?
Этьен поднялся, потянулся; ребра болели гораздо меньше, но нога все еще ныла. Впрочем, ходить он уже мог, не прихрамывая. Все-таки храмовый лазарет чудеса с людьми делает. Пусть и не за спасибо.
Выдохнув, Этьен отошел к столу — одному из трех предметов мебели, присутствовавших в доме, — и провел рукой по деревянной столешнице, на которой стояла пустая треснувшая тарелка. Подняв руку, он увидел, что на ладони не было ни пылинки, и усмехнулся.
— Они здесь убираются. Делают вид, что это священное место, но сами захаживают сюда по десять раз на дню. Небось еще и растащили весь твой домишко, когда ты ушел. А теперь лгут, будто…
Он поднял со стола тарелку, провел по ободку пальцем — ни пылинки. Скол на ободке казался искусственным. Этьен вздохнул, поставив тарелку на место.
— …будто все здесь настоящее. Лицемерные скоты.
Малиновка недовольно чирикнула, несколько раз яростно клюнула горбушку, и в конце концов кусок хлеба свалился в траву по ту сторону. Птичка, удивленно пискнув, бросилась за ним.
Возникшая следом тишина показалась Этьену удушающей.
— В любом случае… — прерывисто выдохнул он, обернувшись к окну. — Наверное, здесь было очень одиноко. Но стало ли с Эотасом лучше?
Нога снова заныла, и он был вынужден вновь сесть на кровать.
— Глупо сравнивать наш опыт, конечно. Но несколько лет назад я думал, будто все будет иначе. Эотас ведь где-то рядом, но теперь он настолько отстранен, что мне кажется, словно он вот-вот пропадет насовсем. И мне одиноко. Если честно, мне страшно одиноко.
Неподалеку закричал петух — явно не в первый раз.
— Наверное, я требую слишком многого. Веду себя, будто капризный мальчишка. И совсем ничего не даю взамен. Но что мне давать, если он отвергает все, что в моих силах ему предложить? Я устал теряться в догадках, что ему все-таки от меня нужно. Наверное, у тебя все с этим было проще.
Он согнулся, сплел пальцы опущенных на колени рук.
— Я завидую, пожалуй. Некоторые вещи все-таки не меняются.
На подоконник вспорхнула малиновка, и Этьен обернулся к ней через плечо. Птичка смотрела на него молча, не двигаясь с места.
— Извини меня за это, — сказал он ей. — Если можешь. Я думал, мне здесь станет легче. Но вчера, как помнишь, было совсем плохо. А сегодня ничуть не лучше.
Малиновка прочирикала что-то на своем, а затем полетела прочь, в позолоченное рассветом небо. Солнце поднялось над холмами, и мир вокруг казался мягким, словно сотканным из золотистого шелка.
Этьен прерывисто выдохнул, провел рукой по волосам. Затем резко встал, сделал по комнате несколько неловких шагов. Взгляд его наткнулся на как бы неаккуратно положенный на скамью ржавый серп, скупо поблескивающий в рассветных лучах. Этьен подошел к нему, неуверенно протянул руку.
— Раз уж все здесь ненастоящее… Можно мне?..
