Роннет кивнул и уверенно выскользнул из-за стола, быстро пробравшись к дальнему концу комнаты и закопошившись где-то во тьме. Этьен смущенно крутил в руках свою кружку. Он догадывался о том, что мало кому из простого люда могут быть интересны подробности церковной жизни, но ему осточертело разговаривать о наболевшем с одними и теми же людьми и получать в ответ едва ли не заученные наизусть фразы. «Я знаю, Этьен, что тебе больно на это смотреть». «Я понимаю, Этьен, что наши люди не оправдывают твоих возвышенных ожиданий.» «Я тоже разочарован». «Может, по чарочке вирсонега?»
— Странно жизнь складывается, да? — улыбнулся Роннет, возвращаясь к столу со свечкой в руках. — Кто бы пару лет назад мог подумать, что они здесь устроят.
Пока Роннет зажигал свечу, Этьен, хмыкнув, отпил еще настойки.
— Не знаю. — Этьен утерся рукавом рубахи. — Кажется, к этому все и шло после организации Совета. А, может, и еще раньше… Потому что неправильно давать священникам полномочия правителей. Неправильно и все тут.
— Да уж, — ухмыльнулся Роннет. — Теперь понятно, почему тебя Райс к себе не пустил. Удивительно, как ты с такими взглядами и разговорчивостью до сих пор на столбе не висишь.
— А вот ничего удивительного. Ты даже представить себе не можешь, сколько раз меня в колодках на площадях выставляли. Я уже со счету сбился.
Роннет коротко рассмеялся. Затем, улыбнувшись, пододвинул горевшую свечу в его сторону.
— Что про тебя священники думают, я уже понял. А что насчет Эотаса?
— Эотаса? — Этьен хмыкнул. — А там все еще хуже. Я тебе сейчас покажу.
Закатав рукав, он уверенно накрыл свечку правой ладонью. Кожу мгновенно обдало жаром, и пламя свечи заплясало под его рукой, зашипело, так и норовя угаснуть. Этьен убрал ладонь и быстро положил ее на колени. Роннет, сощурившись, скрестил на груди руки.
— Все-то мне теперь ясно, — сказал Роннет лукаво.
— И что же тебе ясно?
— Ты проклят. Не иначе.
Этьен расхохотался. Затем они стукнулись кружками и допили остававшуюся в них настойку.
— Все-таки какой-то из тебя горе-священник выходит, — хмыкнул через некоторое время Роннет. — Ни братья твои, ни Эотас вон, кажется, таковым тебя не считают.
— Хорош язвить. — Этьен вздохнул. — Между прочим, со стороны последнего это очень непорядочно. Я ради него столько дерьма терплю, а он мне тут свечами шипит! Ну не гад?
— Вот только не нужно богохульничать в моем доме, — серьезно сказал Роннет. — Я понимаю, что мы выпили. Но раз ты назвался священником, то и веди себя соответствующе.
Этьен запнулся на полуслове. Затем, махнув рукой, отвернулся.
— Вроде бы мы сошлись во мнении, что я неправильный священник.
— И все же ты себя им считаешь, — заметил Роннет. — Но носить на себе символ бога еще не значит служить ему.
Обернувшись, Этьен сжал руку в кулак, и в глазах его мелькнула на краткое мгновение злость.
— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Ты не знаешь, кто я. Служить богу можно по-всячески. И если ты знаешь только один способ, это не значит, что все они на нем останавливаются.
Роннет усмехнулся.
— И что же ты делал для Эотаса, раз так уверенно говоришь об этом?
Этьен едва не задохнулся. Некоторое время он молчал, пытаясь справиться с эмоциями.
— На кой ляд ты пытаешься меня спровоцировать?
— Мне интересно, кто ты, — вкрадчиво произнес Роннет. — У меня не так много знакомых из церковного круга, готовых разговаривать со мной открыто.
— Ясно. Только вот если я начну рассказывать, то мне и всей ночи не хватит.
Роннет кивнул.
— Это ничего.
— Нет-нет, погоди. — Этьен потер пальцами висок. — Давай-ка я лучше… Да, давай я тебе лучше это покажу.
Он давно не использовал свои способности по назначению и не был уверен в том, сумеет ли показать Роннету именно то, что ему хотелось. Но затем Этьен, глубоко вдохнув, прикрыл глаза, и видения полились перед ними словно бы сами собой.
Он начал с Вайдвена: с возвышающейся светоносной фигуры на залитом кровью поле. С лилового флага в руках умирающего мальчишки-знаменосца на фоне заходящего солнца. С чувства удушливого отчаяния, которое появилось у Этьена во время той самой битвы.
Потом он показал ему Рено. И чувство духовного родства, которое связывало их те три недолгих дня. И последующее чувство утраты — как и связанную с ним картину убитого ради большего блага.
Затем были люди, которых ему вверил Лют, и бесконечные поиски приюта. После — беспрестанные склоки с людьми, ставящими себя выше Бога, на словах посвятившими себя служению ему же. И оскорбления, и непрекращающееся бегство из одного монастыря в другой, и усталые неловкие проповеди на омытых дождем помостах. И даже те долгие ночи, когда казалось, что Рассвет никогда не наступит.
Роннет внимал чужим воспоминаниям долго, настороженно втягивая носом воздух и прикрыв глаза. И когда все кончилось, Этьену вдруг показалось, что по щекам у Роннета стекает влага.
— Я… — начал Роннет, неуверенно протирая глаза рукавом. — Я так давно… Боги, я так давно ничего не видел. Совсем ничего…
— Прости, — спохватился Этьен, машинально дотронувшись пальцами до губ, — тебе было больно?
