– Николай, тебя за что? – поинтересовался тот самый, самый возрастной из нас, дядька Игнат, как сам он назвался ещё при нашем первом знакомстве.
– Так в армию, говорят, иди, а я не хочу, хватит, повоевал своё, хочется и на земле спокойно пожить. Меня-то ладно, вас-то за что, дядька Игнат?
– Наглеют сильно, внука моего захотели забрить, ему всего пятнадцать, какая ему армия? У него батьки с мамкой нет, один как перст, только я и бабка Матрена остались, а эти туда же, в армию! Я сказал, что не дам внука, хотите, берите меня, авось сгожусь. Начали орать, что я вредитель, иду против дела революции. Ой, да много чего наговорили. Нехай берут, лишь бы Дениску не тронули, у него глаза плохие, куда ему в армию, тем более ведь они ж воевать заставят, а не просто служить. Слышал, у них настоящая война сейчас с белыми. Те, говорят, Петроград взяли, да только большевики-то уже все в Москве были, те, что власть. Да и в Петрограде всё не так хорошо получилось, вроде как флот дал белым таких люлей, что они не рады, что и город заняли. В общем, Николай, сложно всё как-то, видно, не дадут нам жить спокойно все эти революционеры.
– Да уж, воевать против своих же, русских, это беда… – многозначительно промычал незнакомый мне мужик. Ему на вид лет сорок, наверняка тоже был на фронте, интересно, как здесь оказался. Так и спросил его.
– Извините, вас не видел раньше, вы откуда?
– Из Петракова, месяц как вернулся, из плена утёк, думал, наконец домой вернулся, а тут вон чего…
– О, идут вроде, сейчас узнаем, тут кончат или на фронт отправят.
Загремевшие ключи в замке явили нам самого военкома. Тот представитель, что меня забрал, стоял рядом, а с ним и ещё троих неизвестных «представителей». Один из них был в штатском, как какой-нибудь чиновник-комиссар. Пропаганду толкать будет или ещё чего? Смешно, у нормальных людей вся эта пропаганда вызывает лишь усмешку, люди в деревнях далеко не валенки, умом ещё и с городскими могли бы поделиться.
– Так, Воронцов!
У, с меня начали, плохо. Военком читал фамилию по бумажке.
– Я, гражданин начальник, – встал с лавки я, но не вытягивался, не смогу уже, как раньше, не те люди передо мной, чтобы стоять как лом проглотил.
– Идёшь за доктором! – и указал на одного из своих коллег, стоявших за его спиной.
– Вот вроде революцию делали, провозгласили запрет командирам обращаться к солдату на ты, а все равно всё тыкают, – заметил я, недовольно бурча себе под нос.
– Вот в армии будешь, там к тебе и будут обращаться как положено, а не здесь, – отрезал военком.
Вышел я из комнаты и направился прямо по коридору, куда молча указал тот, кого назвали доктором. Прошли недалеко, возле одной из дверей, что во множестве были тут со всех сторон, меня тормознули.
– Заходи, раздевайся, посмотрим на тебя, что за болезнь тебе армейские коновалы нарисовали.
Ага, значит, читал мои бумаги, ладно, надо играть. Только чем приступ спровоцировать, волнением? Надо выбрать момент.
Раздеться не проблема, ствол, точнее кобура, закреплена на пиджаке, и когда я его сниму, он не будет виден. Спокойно стянул ватник, в котором и был ещё в деревне, меня эти на улице застали, корову обихаживал, затем пиджак, штаны и, оставшись в нательном, вопросительно посмотрел на доктора.
– Скидай, говорю, всё, чего застыл, я через одежку не вижу.
– Как прикажете, – и я стащил с себя сапоги, размотал портянки и снял белье, оставшись голым. Трусы я не носил в деревне, нет необходимости.
Доктор, ожидавший все это время возле стола с какими-то бумагами, посматривал на меня без интереса. Когда же я остался в чем мать родила, подошёл ближе, и я чуть не заржал. Лицо доктора вытянулось, как у лошади, он даже протянул руку и пальцем потыкал в отметины на моём теле. Ничего не сказав, доктор быстро вышел из кабинета, и я как-то даже напрягся, куда это он и чем мне грозит его удивление. Вернулся доктор через минуту вместе с военкомом и тем самым в гражданской одежке.
– Эк тебя… – О, проняло даже железного военкома. – Тебя чего, в молотилку совали или под паровоз?
– Нет, всего лишь штурмовая рота на передовой. Осколочные, пулевые, от зубов…
– А собаки-то как до тебя добрались?
– Это когда в плен взяли, – устало пояснял я, да уж, с моего многострадального тела можно пособие по ранениям писать, каких следов только на нём нет. – Порвали тогда знатно, еле выжил, два месяца влёжку, потом ещё два ходить заново учился. Потом сбежать помогли.
– А как вам, – оп-па, есть контакт, доктор вдруг на вы обращаться начал, – эпилепсию выявили?
– От громких звуков стал терять сознание, когда на нас конница шла, это уже когда под Реймсом в обороне сидели, страшно так стало, что товарищи в окопе еле в себя привели, пришлось даже штыком ногу мне проткнуть, никак не очухивался.
– Да, перенапряжение и сильное волнение вызывают эпилептические припадки.
