Нюта так и не дождалась от Петра малости, о коей грезила. Но стал казак еще покладистей да заботливей: спозаранку сам топил печь; приносил с промысла клюквы, налившейся сладостью после зимы, иногда чуть подкисшей, – до ягоды Нютка стала большой охотницей. Не замечая ворчания Ромахи, велел тому помогать в женских хлопотах: носить воду с реки, ставить квас и пиво, вытаскивать из подпола остатки снеди.
– Спасибо тебе за добросердечие, – кланялась Петру в пояс да тут же проказничала. – Ежели так и дальше пойдет, обленюсь, белоручкой прослыву.
В том было мало истины: каждый из обитателей острожка занят был делом всякий день да всякий час. И тем служили они во благо земли русской. Муравей невелик, а горы копает.
В воскресенье, день, свободный от службы, казаки шли на промысел, ходили в лес, проверяли силки да забирали птицу. А чаще выходили в полую воду на лодках-долбленках, рыбачили.
Домна и здесь своевольничала:
– Афоня, с тобой хочу.
Как ни отнекивался казак, она все ж настояла на своем да взяла с собой Нютку. Выдала сапоги добрые, свиной кожи, велела нацепить поболе юбок, «чтобы гузку не промочить».
Лодка быстро шла по высокой воде. Половодье взбаламутило Туру, засорило былую синь. Полный каравай только появился над лесом, пригрел небо и бурую водицу. Наступало утро.
Петр и Афоня гребли размеренно, со сноровкой, обретенной за многие годы. Они молчали, только иногда перемигивались и прятали улыбки в бородах.
Домна тянула со всей силы, да в голосе ее, низком, гулком, недоставало ласки и мягкости. Про рябинушку Нютка слышала не раз – здесь, в острожке. Потому дальше пели вместе. Звонкий колокольчик сливался с низким колоколом, и Тура отвечала молодухам громким плеском, баламутила пену, словно ободряла: «Пойте, милые».
– Ты, Домна, хлеще всякой рябины – цветешь да цветешь обо всякую пору, – то ль насмешливо, то ль с восторгом сказал Афонька.
Солнце все выше поднималось над рекой, а голоса Домны и Нютки с каждой строчкой все слаженнее пели. Перестал насмешничать Афоня, молчал Петр: слова проняли до нутра.
– Где-то есть тот крутой бережок с тонкой рябинкой, – молвила Нюта и вздохнула.
Рука ее потянулась было, чтобы провести по Петровой шее, по намокшей спине. Но застыдилась. Так и глядела на него, двигающегося плавно и размеренно, словно завороженная. Не видно было его увечного лица и всегдашней настороженности – только широкий разворот плеч, русый затылок, крепкие руки, на которых бугрились жилы.
Лодка вильнула носом и свернула в протоку – там было куда мельче, зато вода текла спокойней. Левый берег порос высокой травой, а правый вздымался каменной кручей. Утки, громко хлопая крыльями, взлетели, и Афоня протянул:
– Нашу рыбу жрут!
Оставив молодух на берегу, они отправились керогодить – ставить сети от одного берега узкой протоки до другого. Работали быстро и слаженно, вели разговоры – доносился веселый, задиристый голос Афони и спокойный Петра.
В десяти шагах от берега начинался хвойник – ели в обнимку с соснами. А во влажной тьме вытягивались к свету узкие заостренные листочки.
– Гляди, Нютка! Скучать нам будет некогда. Черемшица!
Скоро их окутал неповторимый чесночный дух – каждое сорванное перышко источало его, словно девица – слезы. Чем дальше в хвойник уходили они, тем сочнее и крупней становились листья. Уже и корзина набрана была с верхом, а жадные руки все продолжали срывать и срывать.
– Погодь. Знаешь, чего тебе сказать хотела?
Хвойник поредел. На смену елям пришли высокие сосны, под ними рос мох и низкие травы, сразу стало солнечно и тепло. Молодухи сели на поваленный ствол, вытащили припасенную краюху хлеба и кувшин с квасом.
– Про Илюху, жениха-то твоего – такого наслушалась! – Домна задорно хрустнула листом черемши.
– Про Илюху? – Нютка не ждала услышать его имя. Она решила выгонять из памяти своей тот приезд. Саднило, мучило ее что-то, будто больной зуб.
– Да-да.
– Сказывай все, что слышала.
– Ишь ты, какая быстрая. – Домна, как всегда, насмешничала.
– Сказывай, Богом прошу. – Нютка умоляюще сложила руки, и подруга тут же сменила тон.
