Домна говорила немало: про Илюху, корысть и мужиков, кои ищут богатых наследниц. Нюта почти не слушала ее: вспоминала веснушки на носу, ласковый взгляд, забавы детские да поцелуи, что были почти взрослыми. Провела по щеке – шрам стал почти незаметным, да памятным.
Эх, Илюха. Ужели все ради денег?
Они вернулись на берег, накормили рыбаков хлебом, сушью[62] и черемшой. Те уже поставили керогоды.
День разгулялся – щебетали птахи, пригревало солнце. И Домна подговорила всех остаться на бережку «еще хоть на чуточку». Они с Афоней поминутно целовались, будто молодожены, и скоро исчезли в лесу.
– Лоботрясничаем здесь, а в остроге дел столько, – с досадой молвил Петр.
Он и восхищал, и раздражал тягой к работе, к делам, средь которых не находилось времени для отдыха.
– Работа не волк – в лес не убежит, – сказала Нютка, а он поморщился: не то. – Ужели ты со мною не хочешь немного побыть? Они-то… – махнула в сторону, где скрылись в лесу Афоня и Домна.
– И правда. Не придется тебе здесь по нраву, ты и убежать от меня можешь.
Петр сбросил серьезность свою, словно синий кафтан, что-то мальчишечье блеснуло в глазах – таким Нютка его любила.
– Убегу! Попробуй поймать меня! – вдруг звонко крикнула она и побежала по берегу. На миг похолодела: ужели не откликнулся на ее призыв? Но тут же услышала за собою топот и громкое дыхание, припустила еще быстрее.
Коряги. Камни. Сплетение трав.
Бежать по берегу – можно и носом землю клюнуть. Нютка вспоминала детство свое, забавы на берегу Усолки (тут всплыло «Илюха»), и ноги сами собою мчались вперед.
– Погоди, погоди ты! – кричал за спиною Петр.
Нютка летела, будто быстрокрылая птица, успевая перепрыгивать через коряги, огибать топляк, замечать, как хороша земля, что зацвела после долгой зимы.
– Не догнал! – наконец остановилась она, и в тот же миг ее охватили крепкие руки.
– Словно ласточка, – шепнул на ухо. И тут провел пальцем по шее, скользнул в вырез рубахи, принялся водить вверх да вниз по ложбинке меж грудей.
Как понять-то его? То злой да серьезный Страхолюд, то обавник[63] Петяня. Так думала Нютка, подставляла шею ласкам его, стонала, бесстыже развязывала гашник на мужских портах – да безо всякого успеха, и оба тихонько смеялись тому – ощущала, как ветер с реки холодит тело ее. А потом вовсе перестала думать, с новым удивлением постигая, что плоть может пересиливать разум. Он вновь и вновь целовал, Нюта с охотой отвечала, откуда-то зная, что такие поцелуи куда ценнее тех, что в разгаре страсти.
Они ополаскивали тело холодной водицей, и Нютка визжала, когда Петр брызгал на нее, словно расшалившийся мальчонка. Он поплыл на тот берег, поросший густым лесом. Кажется, близко, рукой подать, а Нютка измаялась, пока выглядывала: где же он, плывет ли, не утянула ли нечисть на дно.
Когда Петр вернулся, отфыркивался – далеко ли от младшего братца ушел, – она молвила:
– Измаялась я.
– Ты за меня не бойся. С детства как пескарь в воде плескался.
Обратно плыли медленно, против течения. Домна, разморившись, уснула в лодке. Мужики гребли уже без шуток и разговоров. А Нютка углядела на взгорке невысокую рябинку и уговорила мужиков выкопать ее да забрать с собой.
Рыбы и правда добыли много. Следующие несколько дней Нюта и Домна, не разгибая спины, потрошили, солили, вешали под нарочно сплетенную мелкую сеть окуней, ершей и мелких карасиков. Рыбья слизь на руках, пропахшие тиной рубахи – Нютка вспомнила про забытую хворь. С утра до вечера боролась с тошнотой, пила холодный квас, а вечером валилась на лавку безо всяких сил.
– Неладно дело с тобою, краса моя, – сказала однажды подруга. И что-то хотела добавить, да Нютка отсекла ее резким: «Не твое дело».
Самых крупных окуней жарили на больших сковородах, коптили над костром, запекали в углях на радость всем, окромя Нютки.
Она в ином находила отдохновение: приходила к рябинке, которую посадила за домом, нюхала горьковатые листья и грозди, что набирали цвет, молила Богородицу о милости. И пела тихонько, не вслух, чтобы лишь деревце слышало:
Ой, рябинушка стоит на крутом берегу…
Следом за рябиной посадила она редьку, укроп и репу. Нютка, отродясь не любившая огородной маеты, заскучала по ней, вспомнила матушку свою.
– Сади, коли осилишь такую затею, – хмыкнула Домна и принесла семена в льняном узелке – в ее сундуках можно было отыскать все.
Согнувшись в три погибели, дергала Нютка сорняки. Кусачая крапива, одуванчики, лебеда – все те же старые знакомые бурно лезли за домом. Здесь, в острожке, пашни да огородов не заводили. Всяк жил хлебным жалованьем и тем, что добыл.
Измазавшись до самых бровей, взрыхливши и засяевши землю, Нютка стояла и любовалась плодом рук своих. Ни у кого не будет репы, а у нее, Нютки, все вырастет!
7. Пташка
Ранним утром большой струг приплыл к деревянным сходням близ острожка. Казаки конопатили суденышки, потому сразу увидали гостей. Петр на правах старшего – Трофим с Пахомкой уехали за ясаком – поклонился и спросил, кто такие, куда путь держат.
