– Чего ты заладил? Поди да поди! – Нютке бы обидеться, а она знала, отчего Страхолюд говорит так, чуяла сердцем своим. – Ты Илюхе морду разбил? Ты ведь, больше некому.
Кто бы ответил ей. Да как добиться от него чего-то? У, чурбан настоящий!
На полу нашла веревку с узелками. Знала, то вервица Петрова: перебирает, просит о чем-то. А может, ее, Нюткино, имя в тех просьбах мелькнуло? Может, из-за нее тут как полоумный сидит?
Сжала в ладошке, обратилась всем сердцем к заступницам и, затаив дыхание, молвила:
– Ежели попросишь остаться, так и не поеду никуда. Молчать будешь – боле не увидишь меня.
Кто бы сказал еще пару месяцев назад, что будет Нютка такие дерзкие словеса говорить Петру Страхолюду, говорить так, будто имеет на то право, будто не завещано ей от матери, бабки и всех прапрапрабабок подчиняться воле мужской и не сметь выпячивать норов…
– Попросить?!
Она добилась своего, Петр открыл наконец глаза, повернулся к ней, уставился, точно прожечь хотел.
Не на ту напал – Нютка ответила тем же. И не опустит взгляда, пусть и не думает! Вервица грела ладошку, будто наставляла ее на путь истинный.
Услышали ее.
– Попросить… Чего удумала, – шептал Петр позже.
И гладил под рубахой ее грудь, что наливалась упругим жаром, кусал легонько нежное девичье плечо, стягивал с себя порты, не в силах удержаться, чтобы не доказать себе, ей и незваным гостям, что Страхолюд свою добычу никуда не отпустит.
А Нютка потом долго отмаливала грех и просила у вервицы прощения: срамное нельзя со святыней в руках творить.
– Разве ж сподручно такого старшим назначать? – Афонька высказал то, что летало в воздухе. – Лед не тот, проломится под обозом – рыб кормить будут. И не слушает ведь, олух! – Он плюнул со смаком и злостью.
После шумных сборов обоз выехал далеко за полдень. Илюха, уразумев, что Нютка выбрала дикость Рябинова острожка, пытался уговорить, сыпал посулами и угрозами. Но кто ж переубедит упрямую дочь Степана Строганова?
В конце концов Илюхе все ж пришлось взять письмецо, корябанное впопыхах: «Батюшка мой ненаглядный, матушка моя милая, до земли кланяется вам неразумна дочь ваша Сусанна…»
На санях, что замыкали обоз, ехала Домна. Она улыбалась, сыпала прибаутками и, только когда обняла Нютку, шепнула той: «Горько мне, милая. Береги себя, Богдашку да моего Афоньку». Вытерла слезу да тут же засмеялась гортанно и положила голову на плечо нового своего защитника.
На том события долгого баламутного дня не закончились. Ближе к вечеру, когда над острожком поплыл сытный запах хлеба – Илюха кривился, да все ж по велению своего милостивого хозяина оставил два мешка зерна, – в ворота кто-то поскреб. Хорошо, Пахомка, что стоял на дозоре, славился хорошим слухом.
Под воротами оказалась Домна, мокрая, продрогшая, измученная. Отчего она вернулась в Петров острожек, никто не уразумел – Домна только лепетала что-то неясное. Богдашка, не замечая возмущенно топорщившихся отцовых усов, вновь привел ее в избу, уложил на мягкий тюфяк и велел спать.
– Помру я, видно, – стонала Домна. – Да хоть здесь, с вами рядом.
Несчастье случилось недалеко от Рябинова острожка. Двое саней, что замыкали обоз, провалились под лед. Ушли на дно тюки с саблями да кольчугами, утварью и снедью. Двоих людишек да Домну вытащили, а один так и остался на дне Туры.
– У берега-то костер развели, греться стали… Они меж собою-то беседы ведут. А я сижу, мокрая, продрогшая да страшная, и глядеть на них не хочется. Мужичок-то мой, Сазонка, утоп. Прости, Господи. – Голос Домны уже не казался хворым. – Представила Афоню, друга сердечного. Поняла, не могу отсель уехать.
Она замолкла. Улыбаясь, думала о чем-то и наконец попросила:
– Богдашка, позови его. Скажи ты, что Домна кончается уж… Предсмертная просьба у нее.
Нютка с еле сдерживаемым смехом наблюдала, как молодуха приглаживала мокрые волосы, как щипала щеки, чтобы зажглись те румянцем, как оправляла вырез рубахи, чтобы наливалась яблоками грудь. Что ни делай с Домной, не исправить ее.
Афоня явился. Не заметив Нютку, он бросился к «умирающей», обхватил ее руками, точно хотел согреть, исцелить всю да разом: «Домна, Домна, ты не помирай». Забыл враз про все обиды, про грехи незадачливой молодухи, про своеволие…
Только истинная или мнимая опасность обнажает нашу душу и дарует прощение.
Нютка увела Богдашку в свою избу и пыталась шибче греметь котелками – так шумно в соседней клети Афонька отогревал заледеневшую Домну.
Вскрылась Тура ночью, погрохотала среди безлюдья, выдохнула полной, свободной от ледяного панциря грудью и помчалась навстречу Тоболу. Пахнуло летом: как-то враз стаяли снега. Бурные ручьи день-два изводили обитателей Рябинова острога да быстро стекли в реку, оставив глиняные извивы. Две звонкоголосые птахи свили гнездо под крышей Страхолюдовой избы и каждое утро начинали возню свою куда раньше людей.
