Высокий, одетый в богато расшитый кафтан, с саблей в серебряных ножнах, выступил вперед, представился. Из шелкового рукава его торчала деревяшка. Средь людей Петр углядел знакомого наглеца и понял, что день его именин будет непростым.
Гостей без проволочек пригласили в острожек. Высокого Петр повел в свою избу, остальных поручил Ромахе.
Ежели бы мог он отправить гостей вниз али вверх по реке – куда угодно подальше от острожка, – так бы и сделал. Но все мы в руках Божьих.
– Нюта, дочка, жива-здорова, румянец вон какой – на обе щеки! Как матушка тебе будет рада, словами не описать. Сколько слез пролила!
Нюта не могла наглядеться на отца, наслушаться его рассказов. Поистине чудом казалось то, что Степан Строганов, ее батюшка и надежда многих месяцев, приплыл сюда, в Рябинов острожек, за дочкой. Он постарел, резко, словно не виделись несколько лет: проблескивала седина в густых волосах, глубже стали морщины. Походка стала тяжелой, иногда морщился он и хватался за бочину – видно, болели перебитые ребра.
– Илюха сказал, что ты… – Отец замолк, подбирая словцо. – Живешь тут…
Он брезгливо отряхнул лавку и сел, будто здесь не изба была – хлев. Нютка тут же посмотрела его глазами. Конечно, где любимые отцом ковры да безделицы, бархат да дорогая посуда. Бревенчатые стены, солома на полу. Скудность одна.
– Живу, – сказала она и тут же подумала: с отцом так вести себя не подобает. Поправилась: – Живу хорошо, не жалуюсь. Ты к столу-то садись, – наконец вспомнила она про обязанности хозяйки. Вытащила из печи вчерашний пирог с рыбой, налила похлебки.
Но отец отодвинул от себя миску.
– Чего же ты? – обиженно протянула Нюта.
Он смягчился, отломил пирог, потом еще и признал:
– Хорошо вышло. Скажу матушке, какой стряпухой ты стала.
– Я и печь умею, и пиво ставить, и рыбу потрошить да солить. Много чего.
Но отец вовсе не хотел говорить о том. Клонил разговор все в одну сторону.
– А этот? – Отец наклонил голову в сторону двери, будто там, по его мнению, скрывался Петр Страхолюд и подслушивал разговор. – Муж тебе иль как? Все знаю: купил тебя, супротив воли держал…
Он сжал здоровую руку так, что побелели костяшки пальцев, и Нютка, вспомнив нрав своего отца, его силу и власть, тут же принялась частить:
– Так уж вышло. Худого никто не хотел, с заботой ко мне. Батюшка, ты не… – Нютка растерялась и сказала первое, что явилось в голову: – Ты его не наказывай. По сердцу мне Петр Страхолюд. – И шмыгнула, будто малое дитя. Знала: только так можно разжалобить отца.
Пост кончился – оттого встреча была весела. Гости привезли хорошего вина, в закромах острожка было крепкое, на хмелю настоенное пиво. Домна расстаралась, наметала на стол все, что отыскала в закромах – своих и соседских. Половина ватаги была здесь еще весной, с Илюхой, у других отыскались общие знакомые на просторах от Дона до Енисея.
Уже вытащили зерни и начали игру. Звенел задорный голос Домны – неугомонная баба смеялась, вихляла задом перед мужиками, и Петр в который раз подвился другу, который такое терпит.
– А ты чего сидишь невесел, что головушку повесил? – прямо над его ухом раздался наглый голос.
Никак его Нютку не оставят в покое. Отчего все пытаются утащить ее, вырвать из его рук, похитить? Петр ощущал, как поднимается ураган внутри.
– Мало тебе в прошлый раз было? Добавлю? – ответил негромко, так, чтобы никто не услышал.
Но сидящий по соседству Афоня тут же повернул к ним голову:
– Братцы, вы потише.
– А чего потише-то! Я жених Сусанны, родители благословили. Отец здесь, чтобы все было как положено. А ты… как там тебя? Страхолюд, кто ты?
Конопатый уже кричал, видно, рассчитывая на заступничество своих товарищей. Глаза его налились кровью, кулаки сжимались. Ай да жаждет отомстить за прошлую обиду. Победа ему нужна, понял Петр.
– Не захотела она с тобой ехать. Меня выбрала.
Вокруг них клубилась тишина. Даже игравшие в зерни остановились, словно в беседе Петра и его молодого противника было что-то захватывающее.
– Запугал ее. С такой-то харей! А она глупая, молодая совсем, не понимает ничего. Отдай ты ее добром.
– Не отдам.
– Денег заплатим много. Ты же служилый. Сколько в год – пять, десять рублей? А отец ее больше заплатит. Ты себе новых парочку купишь, чего тебе?
Конопатый был откровенно пьян, он брызгал слюной и размахивал руками, качался, будто так и не спустился с ладьи. От волненья напился, от страха. Сам еще зелен. Что от такого ожидать? А ежели Нютка и вправду так для него ценна…
– Деньги мне ваши не надобны, и твоего хозяина – тем паче. Ты залезь-ка на полати да угомонись. Иначе водицы холодной налью за шиворот, – сказал он, и товарищи принялись утихомиривать конопатого.
Петр и не увидел, что в избу зашел Нюткин отец, так велико было его стремление побороть в себе гнев и гордыню, вступиться за честь свою и служилых, за синеглазую, что стала для него дороже всех на свете.
