В избе скоро стало тесно. Пирушка выкатилась на улицу вместе с лавками, столами, кувшинами и кубками, вместе с зернию и смехом. Только Петр вернулся в свою избу, прижал Нютку к сердцу и скоро заснул, успокоенный ее близостью.
Строганов оказался не промах. Его люди тут же, в острожке, устроили торг. Меняли добытых соболей, черно-бурых лисиц, бобров на ножи, холсты, снедь и то самое фряжское[64], жутко дорогое вино, которое все распробовали вчера.
У «родича» он останавливаться не пожелал. Сам разбил шатер, точно турок, прямо посреди острога. А людишек своих расселил по куреню.
Петр надеялся, что гостевать он долго не будет. Наговорится вдоволь с дочкой любимой и уедет восвояси.
Но ошибся.
Строганов объехал все окрестности, и как-то вышло, что Петр дал ему своего коня, к которому никого не подпускал. Познакомил с вогульским князьком Салтыком. Тот все дивился деревянной деснице, даже пытался приладить ее к себе – третьей рукой.
Салтык и Строганов пировали, о чем-то долго беседовали один на один, остались довольны.
Съездил на охоту да рыбалку, позвал Афоню и Ромаху, те о нем только и говорили. Покорил Домну, вручив ей длинную нитку жемчуга. Словом, вел себя как владелец здешних угодий.
Казаки вспомнили (не без усилий строгановских людей), что отец Степана отправлял на Кучума, на Сибирское царство Ермака Тимофеевича, что дарил ему пищаль с особой надписью – тем род Строгановых был мил и почтен для всякого обитателя острожка.
А еще он проводил много времени с дочкой. Осыпал ее подарками и ласковыми речами, и всякий по блеску синих глаз – отцовых и дочкиных – видел, как они похожи, сколько в малой девке, которую считали за обычную, гуляющую, которой и не верили, доброй крови.
Петру казалось уже, что его острожек стал чужим местом, где волю имеет лишь Степан Максимович Строганов, отпрыск именитого рода, насмешник, богач, рядом с коим он – блоха хромая.
– Маетно мне. – Нютка прижалась к плечу батюшки, ощутила: не хочется отпускать. А как иначе?
Словно окунулась в прошлое да вспомнила свое детство, непростое, безотцовое: насмешки деревенских, свою надежду, с коей она не могла расстаться. Обрела батюшку синеглазая девчушка, да какого!
Почему же так непросто все устроено? Сесть бы сейчас на тот струг да уплыть в родные места.
А как же без Петра, без Страхолюда, без… Нюта вспомнила еще один довод, хоть и махонький, да самый важный, что не давал ей оставить острожек, своего милого и этот мир, что так быстро стал родным.
– Слушай, чего надумал я.
Отец сказал так весомо, что Нютка тут же закивала изо всех сил. Мудрый он, опытный, придумает способ. Она слушала его и становилась все печальней. Нет, с тем не согласится ее Страхолюд. Никогда.
Уговаривал так и этак, напоминал о хворой матери, о милой Феодорушке, о родной землице, обо всех, кто скучал по синеглазой потеряшке. Будто острым чем по сердцу – а ей покой надобен. Нютка чуть не сказала о том отцу, да не смогла, язык не повернулся.
– Дело у него большое: рухлядь, рыбьи клыки, угодья. Торгует со многими. Заимка своя, да много что еще.
Об отце непривычно было говорить в таком духе. Нюткин язык заплетался.
– Зовет он нас к себе, обещает, что тебя как родного… Хорошо все будет. С воеводой он уладит, и со всеми… Петр, я хочу с семьей быть.
Нютка подняла на него глаза – знала, в них полно водицы. Синие, омытые слезой. Ужели сможет отказать?
Потом он молчал – только скрипел кожаными ремнями – чинил седло, что стерлось от времени. Хмурил лоб. Нюта надеялась, то следы не ярости, а раздумий. Пахло лошадиным потом, дегтем и старой кожей. А еще – страхом. Ее, Нюткиным.
Лепетала все быстрее. Они обвенчаются в главном храме Соли Камской. Иль еще где, неважно ей вовсе. Будут жить на отцовой заимке в отдельной хоромине. Петрова острая сабля и ум по достоинству будут оценены. Станет первым помощником хозяина, а их с Нюткой дети унаследуют отцово дело. Лучшей жизни и сыскать невозможно.
– Без тебя я никак… никуда не поеду, – добавила в конце, чтобы привязать Петра Страхолюда к себе невидимыми нитями, чтобы не смог выпутаться из них.
Но первые же слова его порвали нити. Сразу, в один миг.
– Не выйдет по-вашему. Не ждите.
Нютка ожидала чего угодно: насмешек, криков, грубых доводов. Хотела на всякий довод найти свою завязку, убедить, надоумить.
– Отчего? Петр, я…
– Отцу твоему служить не буду, я на службе царевой и тем горжусь. В хоромах его жить не хочу, не привык на готовое приходить. Сам хоромы добуду – или в хижине умру. Кланяться я, Петр Страхолюд, дворянский сын, не буду! Да и забыли вы: у твоего отца есть помощник. Конопатый.
– А жениться?
– Не могу я на тебе жениться. Того и не обещал.
Нютка и ответить ничего не смогла. Выбежала из дому, спряталась на задворках, обняла рябину и зарыдала. Не сбывается по ее, Нюткиному, хотению. Никогда!
Зеленели листочки – то были первые всходы. Для чего их сажала? Кому они надобны?
Кто-то прижался к ней, повеяло теплом и сочувствием. Открыла глаза – то был Белонос. Он встал на задние лапы, потом принялся слизывать с лица ее слезы.
