– Уйди, брысь! – крикнула Нютка, и пес ушел, опустив хвост.
Письмецо от матери она засунула за пазуху – пусть греет сердце. Прочитает его потом, когда суматоха уляжется, когда отец и люди его уедут.
Всякий день она выдерживала натиск отцовых уговоров и доводов. «Ежели нужна ты ему, так из-под земли найдет». Должен и о ней заботиться, всякий мужчина печется о своей милой. Матушка скучает, плачет по старшей дочке. А куда денется острожек и казак Петр Страхолюд? Съездит она да вернется…
Да, Нюта не ведала, каким убедительным, каким настойчивым может быть отец. Недаром он свел с пути истинного матушку, недаром успешно вел торговые дела.
Степан Строганов впивался волчьими клыками и не отпускал. Нютка улыбалась, гладила батюшку по здоровой руке, занозила ладошку второй, деревянной, щебетала о чем-то малозначительном, сулила, обещала. И вся извелась от тревоги.
Петр же говорил с ней мало и сухо. Будто она виновата была в чем-то темном, неясном, что мешало взять ее в жены. Она ходила теперь, будто разъяренная кошка. Если рядом не было отца, так шипела на всякого: на Богдашку, на Ромаху, на Домну, на беломордых псов и воробьев, что прилетали за крошками со стола.
Всем доставалось!
Вечером накануне отцова отъезда она все ж застала Петра Страхолюда одного, у речки. Вопреки своей нелюбви к безделью он стоял и глядел на зеленевший лесок, на Туру, что ластилась под темным, вечерним небом. И даже не замечал гнуса, что вился вокруг. Перебирал вервицу, думал о чем-то неподвластном ей, глупой бабе.
– Матушка моя согре… – Запнулась. А можно ли так? Но все же смело продолжила: – Во грехе, не от мужа родила меня. С детства самого слышала я всякое – звали вымеском, крапивным семенем, живучкой. Матушка так с батюшкой и живет… Без венчания, на смех и срам людской. Так судьба ее сложилась. Я малая была, понимала вот столечко, – показала щепотку, – да клялась себе и священнику нашему, мудрому отцу Еводу, по стопам матушки не пойду.
Настырная, обошла его, встала на цыпочки, пытаясь застить реку, зеленый бережок, саму его мужскую смутную жизнь, в которой оказалось ей мало места. Так мало, что и под венец не хочет вести. Ее, дочь Степана Строганова… Ее! Нютка растила в себе гнев – лишь бы не заскулить жалобно потерянным щенком.
Петр глядел вдаль, над макушкой ее глядел. Пнуть его, что ль? Надерзить, пробить панцирь ледяной… На Туре нет его давно, истаял, а Петр все со льдом ходит, даже посреди лета.
– Я тебя Синей Спиной звала, – неожиданно сказала Нютка. – И еще по-всякому.
Шрам на щеке дрогнул – улыбнуться захотел? Окаянный, плакать надобно. А он веселится!
– Отчего Синей Спиной? – И правда, в голосе смех.
– Кафтан у тебя такой, выцветший, синий. И похож ты на Синюю Спину, злой, непонятный. – В голосе ее зазвенела обида – не за прошлое, за настоящее, за то, что вершится сейчас.
Наконец отвел взгляд от темной глади реки на нее, Нютку. И поразилась жалости, что жила в его глазах, жалости и еще чему-то – не хотела называть.
Так он смотрел, будто хотел спрятать на своей ладони или за пазухой да держать там во веки вечные. Что мешает-то? Спрятал бы, обогрел, заслонил собою ото всех бед и людей, хороших и плохих, даже от батюшки родного.
– Уезжай. Худо тебе со мною будет. Ты в богатых хоромах выросла, отец твой вон какой, Строганов. Что тебе со мною…
– А жениться? – Нютку все не отпускало это слово, будто прилипло, паршивое, к губам. И не отлепить, и не избавиться.
– Не могу. Женат я, Нютка, – сказал Петр.
И та, что хотела греться в его ладонях, выпорхнула.
Оба так заняты были тяжелым своим разговором, так рвали себе сердце, что и не заметили, как в кустах копошился кто-то мелкий и любопытный, услыхал все до единого слова, прошептал: «Ой».
«Ласточка ты моя, пташка моя ненаглядная! Сколько пережила я невзгод, сколько печалей, все о тебе скучала. Что же с тобою сотворили злодеи, куда тебе увезли… Пишу, а сердце материнское стонет и рвется к тебе».
Нютка разбирала строчку за строчкой, они расплывались пред ней, будто кто озера сотворил из глаз ее. Хлюпала носом, утиралась рукавом и вновь принималась читать сначала.
О злоключениях своих мать писала немного. Все больше о «пташке своей», о тревоге, об отцовой хвори: «Не считается с годами своими, прыгает аки барашек, а мне потом майся с ним». Здесь Нютка невольно улыбнулась, она будто услышала голос матери, ворчливый, негодующий, но полный любви, которой она щедро делилась со своей семьей.
Наконец дочитала и спрятала письмо за пазуху.
Вокруг нее раздавались крики, гребцы под дружное: «Э-э-эх, наляжем!» – двигали веслами. Один из отцовых людей, почти седой, велел налегать шибче.
Отец, твердо встав на самом носу струга, глядел вперед. Нютка знала, что он предвкушает возвращение на заимку. Рядом с ним терся конопатый помощник. Нютка сморщила нос, как только заметила его: отчего-то Илюха казался ей виновным во всех бедах, хотя все эти дни держался от нее подальше. Только порой ощущала на себе горячий взгляд. «Дырку не прожги», – говорила ему мысленно и отворачивалась.
