Двадцать пятого августа лорд Галифакс и польский посол Эдвард Рачиньский подписали Договор о взаимопомощи. Он был направлен против некоей «европейской державы» и предполагал: немедленную помощь партнеру, «вовлеченному в военные действия с европейской державой в результате агрессии последней» (ст. 1) или «любого действия европейской державы, которое явно ставит под угрозу, прямо или косвенно, независимость одной из Договаривающихся Сторон» (ст. 2). Это распространялось на попытки «европейской державы… подорвать независимость одной из Договаривающихся Сторон путем экономического проникновения или иным способом» (ст. 3); «способы применения обязательств о взаимопомощи» предстояло согласовывать военным властям сторон. Статья 7 гласила: «Если Договаривающиеся Стороны будут вовлечены в военные действия в результате применения настоящего соглашения, они не будут заключать перемирие или мирный договор кроме как по взаимному соглашению». Секретный протокол, опубликованный лишь в 1945 году (договор был обнародован немедленно), разъяснял, что под «европейской державой» понимается Германия{77}. Франко-польское соглашение аналогичного содержания было подписано 4 сентября, когда война уже шла.
Гитлер и Риббентроп отказывались верить новостям о заключении договора: «фюрер […] производил впечатление человека, пораженного этим известием»{78}. Запланированное нападение было отложено (на границе было неспокойно, и не все инциденты провоцировались немцами). 25 августа диктатор вызвал Гендерсона и вручил ему ответ на письмо премьера, составленный без участия рейхсминистра, который попал в краткосрочную опалу. Без него готовился и ответ на послание Даладье, который рейхсминистру выдали для передачи Кулондру. «Гитлер, несомненно, воспринял это решение [перенос даты нападения на Польшу. —
У лондонского пакта был еще один аспект, отмеченный С. Дембски. Его заключение «похоже, вызвало в Берлине опасения, что в создавшейся ситуации Советский Союз может признать пакт Молотова — Риббентропа документом, утратившим свое значение. Мы должны помнить, что эти опасения не обязательно имели своим истоком поведение советской стороны». Отметив, что 29 августа Риббентроп вызвал советского поверенного в делах Николая Иванова и не просто сообщил о решимости решения Польского вопроса «любой ценой», но подтвердил, что обязательства Германского рейха перед СССР остаются в силе (хотя какие были основания сомневаться в этом?), историк сделал вывод: «Если бы Риббентроп не опасался, что под влиянием развития ситуации на международной арене может измениться также благосклонная в последнее время к немецким планам позиция Москвы, он не имел бы нужды лично заверять советский МИД в серьезности принятых на себя Рейхом обязательств»{81}.
Пакт Галифакса — Рачиньского войну не отсрочил, но приблизил. Он был бы разумным при условии его выполнимости, но удержать Гитлера от нападения не мог никакой договор, а оказать эффективную помощь в случае боевых действий на польской территории англичане не могли по географическим причинам. Единственный вариант — атака на Германию на западе, которая заставила бы Гитлера вести войну на два фронта, была возможна лишь с территории Франции. Чем руководствовались Бек и Рыдз-Смиглы? Очевидно, уверенностью в непобедимости своей армии и в том, что англичане и французы готовы «умирать за Данциг». Чем руководствовался лорд Галифакс? Явно искал беспроигрышный повод для вступления в войну. Чемберлен отстаивал идею «пакта четырех», но ни Галифакс, ни Бек не хотели участия СССР. Неверным был и расчет на возможный переворот «верхушечной оппозиции», контактировавшей с англичанами{82}.
Какова была роль Риббентропа в событиях последних предвоенных дней? Его собственный ответ категоричен: «Ни один человек в мире, взявший на себя труд изучить факты, не может обвинить меня в разжигании войны. Мне нечего утаивать от истории, и я знаю, что сделал все, для того чтобы в те критические дни действовать в духе компромисса и найти мирное решение. Я стремился также не оставить у фюрера никакого сомнения насчет того, на какой риск он шел»{83}.
При этом рейхсминистр не отрицал, что «в дни кризиса с целью поддержать политику фюрера занимал в отношении своего министерства и дипломатического корпуса вполне однозначную позицию, ибо в этом был единственный шанс заставить противника пойти на компромисс. При неуверенной или двойственной позиции министра иностранных дел в этой ситуации добиться от противной стороны готовности к миру было ни в коем случае нельзя»{84}.
