Риббентроп. Дипломат от фюрера полностью

«Остальное время было использовано г-ном министром и Сталиным для обмена мыслями по политическим вопросам». Риббентроп желал сделать в заявлении какой-нибудь реверанс в сторону Токио, поскольку «определенные, преимущественно военные, круги в Японии хотели бы компромисса с Советским Союзом [после поражения на Халхин-Голе! — В. М.]», но «в этом они наталкиваются на сопротивление со стороны определенных придворных, экономических и политических кругов и нуждаются в поддержке с нашей стороны в их устремлениях». Сталин предложение отверг, сославшись на то, что Токио доброй воли никак не проявил, а «каждый шаг Советского Союза в этом направлении истолковывается как признак слабости и попрошайничества». Попросив Риббентропа не обижаться, советский вождь заметил, что знает азиатов лучше, чем его собеседник: «У этих людей особая ментальность, и на них можно действовать только силой». Когда разговор зашел о Европе, Сталин выразился жестко и резко, что видно даже в дипломатичной записи Хильгера: «Советское правительство не собирается вступать в какие-нибудь связи с такими зажравшимися государствами, как Англия, Америка и Франция. Чемберлен — болван, а Даладье — еще больший болван».

На прощание Риббентроп предложил использовать обмен ратификационными грамотами для приезда Молотова в Германию и подумать о возможной встрече двух вождей. «После несколько скептического ответа Молотова по поводу поездки в Берлин Сталин сказал, что там, где желание, там будет и возможность. Встречу между ним и фюрером он назвал желательной и возможной в том случае, „если живы будем“». Живы они были после этого еще не один год, но так и не встретились.

В 12.40 Риббентроп вылетел в Берлин, сделав перед отъездом заявление для печати: «Мое пребывание в Москве опять было кратким, к сожалению, слишком кратким. В следующий раз я надеюсь пробыть здесь больше. Тем не менее мы хорошо использовали эти два дня. Было выяснено следующее:

1. Германско-советская дружба теперь установлена окончательно.

2. Обе стороны никогда не допустят вмешательства третьих держав в восточноевропейские вопросы.

3. Оба государства желают, чтобы мир был восстановлен и чтобы Англия и Франция прекратили абсолютно бессмысленную и бесперспективную войну против Германии.

4. Если, однако, в этих странах возьмут верх поджигатели войны, то Германия и СССР будут знать, как ответить на это».

В дополнение к этому сообщению, распространенному ТАСС и DNB, Вайцзеккер разослал германским миссиям циркуляр: «Германско-русские соглашения на постоянной основе урегулировали отношения между двумя странами в духе решительного восстановления их исторической дружбы. Идеологии двух стран остаются неизменными и ни в коей мере не затрагиваются данными соглашениями». «Территориальное размежевание государственных интересов, — говорилось далее, — …раз и навсегда устраняет любые будущие разногласия между Германией и Советским Союзом в отношении Польши»^{28}.

Тогда в это верилось. По крайней мере хотелось верить… Однако под публичной эйфорией, умело организуемой в соответствии с новой генеральной линией, скрывались противоречия, иногда мелкие, иногда значительные. Риббентроп, полагает С. Дембски, «наверняка отдавал себе отчет в том, что его второй визит в Москву не мог способствовать росту доверия нацистского руководства [особенно Геринга, Геббельса и Розенберга. — В. М.] к проводимой им политике в отношении России. Ему также не удалось уговорить Сталина подключиться к концепции „континентального блока“ [впрочем, уговоры были робкие. — В. М.]. Тем не менее Риббентроп должен был представить результаты своей поездки в самом лучшем свете и объявить во всеуслышание о своем полном успехе»^{29}.

Пятнадцатого октября рейхсминистр вернулся к идее пригласить Молотова в Берлин для придания большей торжественности обмену ратификационными грамотами и поручил послу выяснить этот вопрос. Днем позже уезжавший в Берлин Шкварцев встретился с Шуленбургом и передал ему предложение ратифицировать договор уже через три дня и одновременно обеими сторонами. На следующий день Шуленбург был у Молотова: попросил небольшой отсрочки с ратификацией и передал приглашение шефа, заметив: «ратификация — только предлог и что г-н Риббентроп просто рад был бы видеть его у себя гостем». Но ехать в Берлин немедленно нарком отказался: «Против поездки, продолжал т. Молотов, я ничего не могу сказать, но в настоящее время это очень трудно сделать физически[62]. Вопросы международной политики и необходимость компенсировать имевшую место оторванность от совнаркомовских дел затрудняют возможность поездки именно в данное время. Тов. Молотов просит г-на Риббентропа извинить его и еще раз подчеркивает, что, считая себя должником в отношении дважды приезжавшего в Москву г-на Риббентропа, в ближайшее время не может направиться в Берлин. Обмен же ратификационными грамотами в Берлине может быть произведен и без его поездки»^{30}.