Рейхсминистр выступал за безусловный нейтралитет до самого окончания «Зимней войны». 28 февраля в беседе с Гедином (это была их первая личная встреча) он наотрез отказался выступить посредником, заявив: «Я не вижу возможности для этого. […] Финский вопрос для гигантской России — малозначительная, третьестепенная проблема. Сталин не хотел войны. Он думал, что Финляндия согласится на предложенные им условия. Мы, немцы, считаем, что финны были неправы, отвергнув его предложения. По мнению Сталина, они — умеренные и должны были быть приняты. […] Наше будущее зависит от России. […] Сохранение пакта с Россией является для нас вопросом жизни и смерти». Назвав виновником войны Западные державы, Риббентроп предостерег Швецию от участия в ней, несмотря на ее симпатии к Финляндии, которые Гедин не скрывал. Заслуживает внимания еще одна реплика рейхсминистра: «Дни большевизма прошли. В России растет нечто новое и лучшее. Сталин — личность необычно крупного масштаба, по-настоящему великий человек». Общее впечатление о Риббентропе у Гедина сложилось благоприятное, хотя он заметил, что «опытный, мудрый и осторожный» Вайцзеккер был бы лучшим министром иностранных дел{42}.
Пятого марта Шуленбург по поручению шефа поздравил Молотова «с успехами Красной Армии в Финляндии». Днем позже рейхсминистр, не забыв справиться о дне рождения председателя Совнаркома, чтобы послать ему телеграмму к пятидесятилетию, проинформировал Шкварцева о беседах германского руководства с заместителем госсекретаря США Самнером Уэллесом{43}. Рузвельт, демонстрируя миролюбие и набирая очки в преддверии президентских выборов, послал его в Европу для сбора информации и выяснения позиций держав, за исключением СССР, относительно шансов «длительного и стабильного мира». Президент не уполномочил своего эмиссара делать предложения или принимать на себя обязательства, но дал ему письмо к Муссолини с выражением надежды на то, что Италия останется нейтральной{44}.
Берлин стал вторым пунктом маршрута Уэллеса после Рима, за ним следовали Лондон и Париж. В отличие от подчеркнуто приветливого Чиано, Риббентроп держался холодно и снова сделал вид, что не понимает по-английски. Гость хотел получить четкое изложение германской позиции, но ничего нового не услышал. Рейхсминистр повторил, что война в Европе вызвана Версальским договором и нежеланием Англии и Франции изменить его мирным путем, что именно они объявили войну Германии, а не наоборот, что Третий рейх имеет свою сферу интересов (дежурная ссылка на «доктрину Монро»[64]) и никому не позволит вмешиваться в нее, наконец, что Берлин неповинен в неудовлетворительном состоянии германско-американских отношений и стремится к расширению торговли с США. Вайцзеккер, беседовавший с Уэллесом отдельно, сообщил бывшему послу Ульриху фон Хасселю, своему товарищу по «сопротивлению», слова визитера о том, что имя Риббентропа не должно стоять ни на каких мирных предложениях, иначе они будут отвергнуты{45}.
Десятого марта Риббентроп отправился в Рим с посланием от фюрера, сообщив о своем намерении всего за два дня до поездки. Тактической целью визита было желание выяснить, чем соблазнял итальянцев эмиссар Рузвельта, стратегической — убедить их нормализовать отношения с Советским Союзом в преддверии кампании вермахта на Западе.
Еще 3 января в письме к Гитлеру Муссолини, разъясняя программную речь Чиано, произнесенную двумя неделями раньше, заявил о верности фашистов антибольшевизму и о их возможном разочаровании в Германии, добавив: «Россия чужда Европе. […] Задача Германии — защищать Европу от Азии. […] Четыре месяца назад для всего мира Россия была врагом номер один; она не могла стать и не стала другом номер один. […] День, когда мы уничтожим большевизм, укрепит веру в наши революции». 10 января Риббентроп жестко заявил Аттолико, что удивлен «резким антибольшевистским тоном письма дуче», который сам рекомендовал Германии наладить отношения с Москвой. Заявив, что СССР не угрожает ни германским, ни итальянским интересам, рейхсминистр заметил, что союз Москвы с Лондоном и Парижем создал бы куда менее благоприятную ситуацию для «оси». Аттолико оправдывался враждебным тоном коммунистических газет и возможностью советской экспансии на Балканах, но сочувствия не встретил{46}.
Конфликт требовалось уладить, пока он не выплеснулся наружу. В беседах с Муссолини и Чиано Риббентроп излучал оптимизм, говорил о сплоченности немцев вокруг фюрера и их вере в победу, о бессмысленности поисков компромисса и скором разгроме Франции. О миссии Уэллеса он почти не спрашивал, зато продемонстрировал оригиналы и переводы захваченных в Варшаве документов — отчетов польских дипломатов, свидетельствовавших, что Рузвельт сознательно провоцировал войну в Европе (они были опубликованы 30 марта 1940 года в виде «Белой книги» № 3 германского МИДа).
