По мнению С. Дембски, «советское руководство не видело необходимости еще одной германо-советской встречи на столь высоком уровне, которая свелась бы к демонстрации, причем совершенно ненужной Кремлю», ибо «Кремль не хотел более тесного сотрудничества с Гитлером»{31}. В итоге обмен ратификационными грамотами состоялся лишь 14 декабря и без каких-либо особых церемоний. Однако 23 декабря в «Правде» появились поздравления Гитлера и Риббентропа по случаю 60-летия Сталина (Даладье, Чемберлен и Рузвельт вождя не поздравили). Рейхсминистр вспомнил об «исторических часах в Кремле, положивших начало решающему повороту в отношениях между обоими великими народами и тем самым создавших основу для длительной дружбы между ними». Через два дня Сталин ответил многозначительной фразой: «Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной»{32}. Она стала источником произносимых шепотом шуток («кровь-то польская»), а затем, когда разрешили, и благородного негодования. «Меня потрясла телеграмма Сталина Риббентропу, — возмущался четверть века спустя Илья Эренбург, — где говорилось о дружбе, скрепленной пролитой кровью. […] Это ли не кощунство! Можно ли сопоставлять кровь красноармейцев с кровью гитлеровцев!»{33}
Новый пакт между Москвой и Берлином встревожил многих. Муссолини говорил, вероятно, основываясь на впечатлениях Чиано от визита в Берлин и беседы с фюрером 1 октября, что «теперь Сталин положил Гитлера целиком к себе в карман» и что «Москва… в нужный момент подстегнула Гитлера и одновременно чрезвычайно увеличила его зависимость от СССР». Советский поверенный в делах Лев Гельфанд передавал циркулировавшие в Риме слухи о том, что «Гитлер все более проникает[ся] советскими идеями и даже высказал пожелание переименовать свою партию в „национал-большевистскую“, от чего не без труда его удалось временно отговорить»{34}. Комментарии излишни, но все равно занятно.
Шестого октября в Рейхстаге Гитлер предложил очередной «план мира», нацеленный на восстановление экономических и торговых отношений, жестко отозвавшись только о Черчилле, хотя с начала Польской кампании предписал своей пропаганде проявлять умеренность по отношению к Великобритании и Франции{35}. Даладье отверг план, даже не обсудив его с министрами. Чемберлен, по собственным словам, боялся предложения Гитлера «больше, чем воздушного налета» — «боялся, — как отметила М. А. Девлин, — его соблазнительности, его подкупающего эффекта, который будет произведен в том числе и на страну, категорически недовольную войной… Чемберлен опасался этого мирного предложения Гитлера не потому, что не хотел мира, мира он хотел, но перестал верить Гитлеру… Чемберлен с должной твердостью предложения Гитлера отверг». 12 октября он заявил в Палате общин: «Мир, который мы намерены обеспечить, должен быть настоящим прочным миром, а не вынужденным перемирием, прерываемым постоянными тревогами и повторяющимися угрозами. Кто стоит на пути к такому миру? Германское правительство и только оно одно»{36}.
Гитлер пришел в бешенство и поручил ответный удар Риббентропу, который постарался нанести его речью 24 октября в Данциге. Текст речи был отправлен в Москву, поскольку требовались авторизованные цитаты из высказываний Сталина и одобрение информации о их переговорах. 19 октября Молотов передал Шуленбургу одобренный вождем вариант, попросив убрать прямые ссылки на Сталина{37}. 7 октября «Правда» поместила изложение речи Гитлера и беседу Риббентропа с японскими журналистами, где были и такие слова: «Международные поджигатели не побоятся натравить сегодня английский и французский народы на Германию, а завтра они не побоятся натравить, например, друг на друга американский и японский народы»{38}. До Пёрл-Харбора оставалось 26 месяцев…
