Первым серьезным испытанием для «дружбы без границ» (расхожее выражение не без иронии обыгрывало название Договора о дружбе и границе) стала советско-финляндская («зимняя») война. 23 октября лондонская «Ньюс кроникл» опубликовала интервью со знаменитым шведским путешественником Свеном Гедином, который неделей раньше встречался с Гитлером. Газеты сообщили о факте встречи, но содержание разговора оставалось неизвестным. Гедин — германофил, поддерживавший (хотя и не безоговорочно) нацистский режим — интересовался перспективой советско-финского конфликта и реакцией на него Германии. Гитлер ответил, что Третий рейх в любом случае сохранит строгий нейтралитет. Пересказывать его слова швед отказался, но поделился с журналистами собственными впечатлениями и соображениями, затронув тему возможной «большевизации» Европы. Без его ведома газета снабдила интервью подзаголовком «Д-р Свен Гедин недавно ездил в Берлин, чтобы предостеречь фюрера против сотрудничества с Россией», давая понять, что Гитлер думает так же. Как только известие достигло Берлина, путешественнику позвонил возмущенный Риббентроп (лично они знакомы не были) и потребовал публичного опровержения, сказав, что в противном случае будет опубликована полная запись беседы, не содержавшей никаких выпадов в адрес СССР; напротив, Гитлер заявил, что уверен в поддержке Москвы. Гедин немедленно дал просимое опровержение, а позже убедился, что газета исказила его слова. Этот частный эпизод интересен реакцией рейхсминистра на любую попытку даже не вбить клин, а хотя бы бросить тень на отношения между Москвой и Берлином{39}.
Когда в последний день ноября на советско-финской границе начались боевые действия, Германия определила свою формальную позицию как строгий нейтралитет, а фактическую — как дружескую по отношению к СССР. В этом Риббентроп заверил Шкварцева, а Шуленбург — Молотова. Согласно августовским договоренностям, Финляндия относилась к советской сфере влияния, но в Берлине были встревожены резкими действиями Москвы. Финский никель волновал Гитлера больше, чем судьба правительства Ристо Рюти и фельдмаршала Карла Густава Маннергейма. Ситуация осложнилась профинской и, прежде всего, антисоветской позицией Италии, которая стала очевидной во время Польской кампании Красной армии. В начале декабря фашистская молодежь устроила новому полпреду Николаю Горелкину «кошачий концерт», после чего Молотов отозвал его домой еще до вручения верительных грамот. В первых числах января итальянский посол Аугусто Россо покинул Москву «с вещами»{40}. Почти в одно время с ним из столицы выехали британский и французский послы, а их страны, ритуально исключив СССР из Лиги Наций, начали планировать военную помощь финнам.
Девятого декабря Молотов сообщил Шуленбургу, что Италия отправила в Финляндию 50 самолетов с летчиками, которые проследовали через территорию Германии, и выразил «удивление и возмущение» по поводу того, как это могло произойти при дружеских отношениях с СССР. На следующий день об этом официально сообщил ТАСС. 11 декабря Риббентроп заявил Шкварцеву, что это — английская дезинформация, пущенная через Швецию с целью поссорить Москву и Берлин. С началом войны Германия прекратила все военные поставки в Финляндию; итальянцы запрашивали разрешение на перевозку еще в октябре, но более к этому не возвращались. Он попросил полпреда передать, что подобные заявления выгодны только Англии и что в будущем демарши такого рода следует согласовывать. Рейхсминистр добавил, что прилагает усилия для максимального удовлетворения пожеланий советской делегации во главе с наркомом судостроительной промышленности Иваном Тевосяном, прибывшей в Германию для ознакомления с новой техникой, прежде всего военной, на предмет ее закупок{41}. Риббентроп знал, что эти вопросы находятся на контроле у Сталина, а потому на протяжении 1940 года несколько раз обращался по ним лично к вождю (тексты писем, конечно, готовили эксперты[63]).
