Риббентроп. Дипломат от фюрера полностью

Разговор перешел к Русскому вопросу, ставшему коньком Риббентропа. «Министр иностранных дел твердо убежден в силу личного опыта двух визитов в Москву, что Сталин оставил идею мировой революции. „Вы действительно верите в это?“ — спросил дуче. Министр иностранных дел ответил утвердительно и заявил, что авантюра в Испании была последней попыткой мировой революции. На вопрос дуче, отказался ли и Третий Интернационал от всех мыслей о мировой революции, министр иностранных дел ответил, что, по его мнению, Третий Интернационал занимается исключительно пропагандистской и информационной работой. У него сложилось впечатление, что Россия не только находится в процессе превращения в нормальное национальное государство, но и весьма продвинулась в этом направлении. В центральных органах больше нет евреев, и даже Каганович, о котором говорят, что он еврейской крови (это он [Риббентроп. — В. М.] не имел возможности проверить), больше похож на грузина. С уходом Литвинова все евреи покинули ключевые посты.

Во время второго визита в Москву он имел возможность побеседовать со всеми членами Политбюро на обеде, устроенном Сталиным. С германской стороны тоже присутствовали старые национал-социалисты вроде [данцигского. — В. М.] гаулейтера [Альберта. — В. М.] Форстера, который после банкета заявил, что он как будто общался со старыми партийными товарищами. Таково было и его (министра иностранных дел) впечатление[65]. Может показаться странным, но, по его мнению, позиция русских — разумеется, коммунистическая и потому неприемлемая для национал-социалиста — более не имеет ничего общего с мировой революцией. Сталин стремится придать Российской империи централизованную организацию и в значительной степени достиг своей цели, поскольку в России ничего более не происходит без его желания…

Россия не представляет ни внутренней, ни внешней опасности для национал-социализма или фашизма. Нет никаких свидетельств того, что русские пытались как-то вмешиваться во внутренние дела Германии после заключения пакта. Фюрер считает, что между большевизмом и национал-социализмом есть четкое различие, но в то же время с Россией можно заключить благоприятное торговое соглашение; немалое количество дивизий, которые в иных обстоятельствах пришлось бы держать в резерве для обороны против русских, теперь можно использовать на Западе; взаимопонимание с Россией обеспечило Германии безопасный тыл. Россия переживает перемены глобального масштаба. Она отказалась от идеи мировой революции. Насколько известно в Германии, ее связи с Третьим Интернационалом ослабели, а русские в основном удалены оттуда. В результате организационных реформ, проводимых большевистским режимом, все взоры обращены внутрь страны, поэтому на международной арене Россия не намерена предпринимать никаких действий»^{47}.

Мысль о перерождении советского большевизма в русский национализм содержалась и в письме Гитлера от 7 марта, которое Риббентроп вручил Муссолини в начале беседы^{48}. На следующий день дуче напомнил, что в 1924 году он одним из первых официально признал СССР и в 1933 году заключил с ним Договор о дружбе, ненападении и нейтралитете, но не изменял антикоммунистическим убеждениям и уверен, что Советский Союз возобновит пропаганду за границей, как только иностранные коммунисты оправятся от шока после Московского пакта. Накануне Риббентроп заметил как о чем-то само собой разумеющемся, что Москва «была втянута» в войну с Финляндией. Дуче не прокомментировал сказанное, заметив лишь, что примирение воюющих стран соответствует интересам Италии и Германии, равно как и предупреждение советской экспансии в Румынии.

Рейхсминистр все-таки добился своего. Муссолини заявил о готовности вступить в войну в Европе и Северной Африке в ближайшее время, подчеркнув враждебность итальянцев к Англии и Франции, но попросив помощи в виде поставок сырья, и согласился на нормализацию отношений с Москвой. Куда меньший энтузиазм вызвали у него призывы к сотрудничеству с Японией, политику которой Муссолини назвал «убийственно медленной».

Вернувшись в Берлин, Риббентроп сообщил советскому полпреду: «Я сказал ему [Муссолини. — В. М.], что наши отношения с Россией становятся все более тесными и что с заключением пакта о ненападении и договора о дружбе создан базис для прочного и ясного сотрудничества этих стран. Я одновременно сказал Муссолини, что мы в Германии сожалеем, что между Италией и Россией не имеется близких взаимоотношений, как между Россией и Германией. В особенности сожалел я об этом потому, что как раз сам Муссолини перед заключением советско-германского соглашения говорил, что он приветствовал бы с точки зрения Италии улучшение отношений Германии с СССР. […] Дуче сказал, что он сам также желал бы улучшения советско-итальянских отношений». Заявив о готовности содействовать примирению между Римом и Москвой, «Риббентроп подчеркнул, что сообщает все это для информации Молотова и Сталина», — немедленно доложил в Москву Шкварцев[66] ⁴⁹.