Министры приняли венгерских и румынских представителей 29 августа, припугнув и тех и других, а на следующий день вынесли в Вене свой вердикт: Венгрия получила северную часть Трансильвании с населением в 2 385 987 человек. Лишь на этих условиях Берлин и Рим гарантировали неприкосновенность Румынии. Увидев карту с новыми границами, румынский министр иностранных дел Михай Манойлеску упал без чувств{78}. Результатом стал политический кризис в Бухаресте 4–6 сентября, закончившийся отречением Кароля II в пользу своего 19-летнего сына Михая и переходом власти в руки прогермански настроенного министра обороны генерала Иона Антонеску. 7 сентября Румыния, по «настоятельному совету» Берлина и с одобрения Москвы, дополнительно передала Болгарии Южную Добруджу в границах 1913 года (7695 квадратных километров с населением в 350 тысяч человек).
Шуленбург явился к Молотову с известием о состоявшемся Венском арбитраже 31 августа. Хильгер зачитал перевод послания Риббентропа, начинавшегося словами: «Принимая во внимание дружественные отношения с СССР, германское правительство решило уведомить об этом советское правительство в наикратчайший срок». Нарком заявил, что это — нарушение статьи 3 Пакта о ненападении, предполагавшей консультации сторон о вопросах, затрагивающих их общие интересы, и недовольно заметил, что «в сообщениях печати о третейском решении в Вене сказано больше, чем в информации Германского правительства»{79}.
Телеграмму посла передали в спецпоезд рейхсминистра, который уже на следующий день беседовал в Берлине с Шкварцевым. Говорить об арбитраже он не стал, пояснив, что завтра пошлет наркому подробный ответ, и перевел разговор на общие темы, чтобы сгладить неприятное впечатление: «Этот год принес большие выгоды как Германии, так и России. Германия одержала большие победы и будет одерживать их. Я думаю, они были полезны СССР, так как СССР смог осуществить свои планы. Это было бы невозможно без разрушения англо-французской политической системы. Экономические отношения, которые благоприятно развивались в прошлом году, будут еще больше развиваться на благо обеих стран»{80}.
Третьего сентября разъяснения были переданы в Москву, но Шуленбург смог вручить их Молотову только 9-го. Риббентроп посчитал, что «после разрешения вопроса о Бессарабии у СССР и Германии в отношении Румынии и Венгрии нет общих интересов с точки зрения договора о ненападении», а также напомнил, что Берлин был проинформирован о действиях Москвы в Прибалтике и Бессарабии буквально в последнюю минуту. «В отношении заявления о том, что Германия ставит Советский Союз перед совершившимся фактом, Имперское правительство считает необходимым заметить, что, если меры, принятые Советским Союзом, были запланированными мерами по оккупации различных территорий по соседству с Германией и о них предварительно не было объявлено Имперскому правительству, то действия Имперского правительства в отношении Румынии и Венгрии служат цели обеспечения мира в Придунайском регионе, которому серьезно угрожала напряженность между двумя странами, и сделать это было возможно только путем скорейшего дипломатического вмешательства. Кроме того, Имперское правительство, вероятно, не ошибается, считая, что этот акт умиротворения в Придунайском регионе сослужил существенную службу всем прилегающим к нему странам»{81}.
Молотова такое объяснение не удовлетворило. Он повторил прежние претензии, а 21 сентября вручил послу обобщавшую их пространную записку. Более серьезные вещи были переданы на словах: «Если для Германии статья 3 Договора о ненападении представляет неудобства и стеснения, то Советское правительство готово обсудить вопрос об изменении или отмене данной статьи». Шуленбург поспешил заверить его, что об этом речь не идет{82}.
Причины недовольства Москвы верно понял Гафенку. Гарантирование новых границ Румынии рассматривалось как предупреждение Советскому Союзу и ограничение его дальнейшей экспансии. Молотов не раз спрашивал немцев, зачем они вообще дали эти гарантии, если Румынии никто не угрожает. Ответ мы уже знаем. Что касается Пакта о ненападении, то Молотов все-таки был прав, ибо «если не буква, то его дух требовали предупреждения и консультаций» о готовящихся акциях{83}.
«Наши отношения с Россией начинают портиться», — меланхолично записал Вайцзеккер{84}.
