Переход войны в Европе в активную фазу весной 1940 года поставил перед руководством рейха два вопроса: о союзниках и о политическом обустройстве занятых территорий. Мощь Великогерманского рейха возросла колоссально, но сфера деятельности Вильгельмштрассе сократилась: в Норвегии, Бельгии, Нидерландах и Люксембурге, где в дополнение к военным властям водворились имперские комиссары, дипломатов сменили офицеры связи МИДа, не имевшие никаких полномочий; посланники в Дании и Словакии были не более самостоятельны, чем сами эти страны; с Францией так и не был заключен мирный договор, хотя в Париже появилось германское посольство во главе с Абецом. Венгрия, Румыния и Болгария окончательно превратились в сателлитов, немногим отличавшимся от протекторатов.
Целью Гитлера была унификация Европы под германским господством с формальной уступкой части влияния Муссолини, однако в нацистской верхушке существовали и другие проекты. Одним из них было создание «новой Европы» — блока формально независимых и равноправных государств, добровольных союзников Третьего рейха по «крестовому походу против мировой еврейской плутократии» (с 22 июня 1941 года к врагам добавится «иудео-большевизм»).
«Необходимость создания новой европейской цивилизации» стала одной из главных тем разговора рейхсминистра с новым итальянским послом Дино Альфиери 19 мая 1940 года. В марте Аттолико был отозван по настоянию Гитлера и Риббентропа и к огорчению Вайцзеккера. Нацисты просили прислать в Берлин бывшего генерального секретаря фашистской партии Роберто Фариначчи или Альфиери — министра народной культуры (то есть пропаганды), а затем посла в Ватикане. Поначалу дуче на ум пришла кандидатура шефа аппарата МИДа Филиппо Анфузо, но в итоге он выбрал Альфиери. Новый посол, как и его предшественник, не владел немецким языком, зато искупал это активным участием в светской жизни и способностями к пиару, подобно своему шефу Чиано. От него же он перенял предвзятое отношение к Риббентропу, с которым, по собственному признанию, «так и не смог установить человеческие отношения»{1}.
Но прежде чем строить «новую Европу», предстояло разобраться с последним противником — Великобританией. С одной стороны, Гитлер пребывал в уверенности, что она находится на последнем издыхании и жаждет мира, а потому с радостью откликнется на любое его предложение. С другой — продолжал считать необходимым сохранение Британской империи и сознательно не наносил ей последний, решающий удар. После разгрома Франции фюрер решил сделать Лондону очередное «великодушное предложение», поскольку слухи о попытках британских агентов в нейтральных странах выйти на контакт с немцами будоражили его воображение.
Привыкший чутко улавливать настроение вождя, Риббентроп поинтересовался у Фрица Хессе (который теперь работал у него экспертом по Англии) шансами на успех такой акции и тем, что могло бы подвигнуть Альбион к диалогу. Хессе набросал следующий вариант: на Западе — отказ от территориальных аннексий и репараций, на Востоке — возвращение к границам 1914 года с восстановлением «остаточных» Польши и Чехии под международной гарантией; реституция всех германских колоний; трехсторонний пакт о ненападении с Англией и Францией с возможным отказом от союза с Москвой. Риббентроп заметил, что фюрер едва ли согласится на это, но начал работу над черновиком «мирной» речи, исходя из предложенного проекта.
Подготовка текста заняла неделю, еще столько же рейхсминистр колебался, прежде чем отнес его Гитлеру. Фюрер пришел в ярость. «Похоже, г-н фон Риббентроп, — сурово сказал он, — вы совершенно забыли, что мы выиграли войну, а не проиграли ее… У меня совершенно иные планы!» Затем он поведал изумленному министру, что намерен разделаться с Россией, дабы лишить Англию последней надежды на спасение. Хессе относит разговор к концу июля 1940 года, но эта датировка неверна, ибо «мирная» речь была произнесена 19 июля, а двумя днями позже фюрер приказал приступить к разработке плана военной операции против СССР (в запасе у генштабистов такого плана не было).
Риббентроп скрыл свой провал даже от ближайшего окружения, тем более слухи о «великодушном предложении» продолжали циркулировать — возможно, для внешнего употребления. Все стало на свои места, когда в речи Гитлера 19 июля мирным предложениям были отведены всего три неконкретные фразы: «В этот час я считаю долгом перед собственной совестью еще раз воззвать к разуму и здравому смыслу в Англии и других странах. Я уверен, что вправе обращаться с таким призывом, ибо я не проигравший, просящий пощады, но победитель, говорящий от имени разума. Я не вижу оснований для продолжения этой войны». Через три дня лорд Галифакс, выступая по радио, отверг любой компромисс с нацистами. Гитлер окончательно отказался от идеи вторжения в Англию, о чем Черчилль знал из перехваченных немецких радиограмм, но не спешил делиться информацией даже со своими министрами (эта история подробно описана Д. Ирвингом в книге «Война Черчилля»).
