С Англией связан еще один эпизод биографии Риббентропа, относящийся к лету 1940 года и обросший массой домыслов. Речь идет о плане похитить герцога Виндзорского и его жену и попытаться использовать их как знамя «партии мира», в существование которой верила нацистская верхушка. Экс-монарх в звании генерал-майора был прикомандирован к британской военной миссии во Франции, после ее поражения — дабы избежать возможного плена — отправлен в Испанию, а затем назначен генерал-губернатором Багамских островов. Причины столь несолидного назначения очевидны: Георг VI, скверные отношения которого со старшим братом ни для кого не были секретом, и его советники во главе с Черчиллем решили отправить бывшего короля как можно дальше от Европы, да еще под строгим присмотром контрразведчиков. Отказаться от назначения герцог не счел возможным, уезжать не хотел, а пока перебрался из нейтральной проосистской Испании в нейтральную пробританскую Португалию.
Воодушевленный сообщениями посла в Мадриде Эберхарда фон Шторера и посланника в Лиссабоне Освальда фон Гойнингена-Гюне о недовольстве бывшего короля своим положением и о его стремлении к миру, Риббентроп решил вступить с ним в контакт и даже подумывал вывезти в Испанию с тем, чтобы сделать фактическим пленником немцев. Миссия была возложена на Вальтера Шелленберга из Службы безопасности, прославившегося похищением двух английских агентов из голландского приграничного городка Венло в конце 1939 года. Герцог проявил некоторое внимание к германским авансам, но в итоге отплыл на Багамы в назначенный день. Сведения об этом содержатся в германских дипломатических документах, но детектива по ним не напишешь, а верить английской версии «мемуаров Шелленберга», неизвестно кем сочиненной, не стоит ни в коем случае{2}.
Несмотря на поглощенность событиями в Европе, рейхсминистр не обходил вниманием доклады из Токио. До лета 1940 года они не радовали. Получив вызвавшее шок в Японии известие о заключении пакта Молотова — Риббентропа, министр иностранных дел Арита объявил послу Отту о прекращении переговоров с Берлином и Римом. В конце сентября Альбрехт Хаусхофер позвонил отцу из Берлина и огорошил вопросом, готов ли тот ехать послом в Токио. Хаусхофер-старший, которому месяцем раньше исполнилось 70 лет, решительно отказался{3}. Чья это была идея? Несомненно, Риббентропа — кто еще имел право делать такое предложение?
Кабинеты генерала Абэ Нобуюки и адмирала Ёнаи Мицумаса считались переходными, а их министры иностранных дел адмирал-атлантист Номура Китисабуро и непотопляемый хамелеон Арита были озабочены лишь балансированием между враждебными блоками великих держав. Не внушал доверия и новый посол в Германии, хитрый и сладкоречивый Курусу. Беседа Риббентропа 8 июля 1940 года с бывшим министром иностранных дел Сато Наотакэ, приехавшим в Рим для экономических переговоров и нанесшим визит вежливости в Берлин, тоже ограничилась банальностями. На единственный конкретный вопрос хозяина о глубинных причинах японско-американского противостояния гость так и не дал внятного ответа{4}.
Ситуация изменилась в середине июля, когда в Токио разразился политический кризис. Кабинет Ёнаи ушел в отставку, не справившись с глобальными проблемами, точнее, не решившись взяться за них всерьез. Во внешней политике надо было делать выбор между Западом и «осью», во внутренней — переходить к авторитарной перестройке государства в «новую политическую структуру» (роспуск политических партий, профсоюзов и общественных организаций с последующим объединением их в массовое движение под лозунгами «помощи трону» и «всеобщей мобилизации нации», окончательное лишение парламента политического влияния, унификация идеологии и тотальный контроль над СМИ и системой образования), чего требовали различные группы правящей элиты и общественности.
Выполнение обеих задач взял на себя принц Коноэ, возглавлявший кабинет министров с июня 1937 года по начало января 1939 года и теперь вновь назначенный премьером. Арита, которому уже никто не доверял, разделил судьбу Ёнаи. Вопрос о его преемнике приобрел особую важность, поскольку Коноэ заявил о намерении сосредоточиться на внутренней политике. Молва называла две кандидатуры — бывшего посла в Риме Сиратори Тосио и бывшего президента Южно-Маньчжурской железной дороги Мацуока Ёсукэ, имевшего собственное мнение по любому вопросу и высказывавшего его при первой возможности. В амбициозности они не уступали друг другу, поэтому, при определенном сходстве взглядов, их отношения вылились во взаимную неприязнь. Коноэ остановил выбор на старшем и более респектабельном Мацуока{5}.
