«После измены правительства Бадольо, — вспоминал Риббентроп, — я предпринял новый весьма энергичный маневр. На этот раз Гитлер занял позицию уже не столь отрицательную. Он вместе со мной подошел к карте и сам показал на ней демаркационную линию, на которой можно было бы договориться с русскими. Когда же я попросил полномочий, он решил отложить этот вопрос до утра и еще поразмыслить. Однако на следующий день опять ничего не произошло. Фюрер сказал мне, он должен это дело еще раз поглубже продумать. Я испытал большое разочарование. Я чувствовал, что здесь действуют те силы, которые постоянно снова и снова укрепляют Гитлера в его несгибаемой позиции противодействия договоренности со Сталиным. Когда Муссолини после своего освобождения был доставлен в Ставку фюрера, Гитлер совершенно неожиданно для меня заявил ему: он хочет договориться с Россией. На мою высказанную затем просьбу дать мне соответствующее указание я, однако, снова никакого ответа не получил. А на следующий день Гитлер опять запретил мне установление любого контакта с Россией. Он явно заметил, насколько сильно я удручен этим, […] и сказал: „Знаете ли, Риббентроп, если я сегодня и договорюсь с Россией, то завтра снова схвачусь с ней, иначе я не могу!“ Я в полной растерянности ответил: „Так никакой внешней политики вести нельзя, ведь тогда всякое доверие к нам будет потеряно“»{27}.
Четвертого сентября Клейст узнал от Клауса, что дипломат «Александров», так и не дождавшись сигнала от немцев, уехал несолоно хлебавши. Со ссылкой на посольство, связной сообщил, что СССР заинтересован в восстановлении границ 1914 года, в свободе рук на юге, в том числе в Черноморских проливах, и в экономическом сотрудничестве с Германией, уничтожении которой Москва не желает, дабы не нарушать баланс сил. Русские приветствовали бы символический знак готовности к диалогу, например, отставку Риббентропа или Розенберга, и для этой цели уже отозвали своих одиозных послов Литвинова и Майского из Вашингтона и Лондона.
При следующей встрече Клейст узнал сенсационную новость: между 12 и 16 сентября в Стокгольме ждут Деканозова — заместителя Молотова и бывшего посла в Берлине. 10 сентября он послал Риббентропу детальный отчет, не обойдя и деликатный вопрос о требовании его отставки (это обидело рейхсминистра, не перестававшего гордиться «своими» пактами с Советским Союзом). Риббентроп снова вызвал Клейста. Он уже не сомневался в Клаусе, но задался вопросом: насколько значимой фигурой является Деканозов и не ловушка ли все это? Во время беседы Риббентропу подали листок с сообщением московского радио о том, что Деканозов будет назначен послом в Болгарии. «Что вы скажете?» — спросил он. «По-моему, — ответил Клейст, — это знак из Кремля, что Деканозов участвует в этом деле и отправится на нейтральную территорию для переговоров. Я бы ответил сообщением, что Шуленбург назначен послом в Софии». Риббентроп отрицательно покачал головой: «Фюрер никогда не пошлет его в Софию». «Так и Деканозов туда не поедет, — подхватил Клейст. — Оба сообщения станут знаками, понятными лишь посвященным и никому более».
Разрываемый самыми противоречивыми чувствами, Риббентроп отправился на самолете в «Вольфсшанце» и поздно вечером вернулся с распоряжением фюрера: никому в Стокгольм не ехать, а ждать, что предпримут русские. На следующий день он объявил, что «искреннее согласие между Германией и Советским Союзом едва ли возможно, и даже временного перемирия трудно достичь». Сталин одерживает победу за победой и от него трудно ждать стремления к миру, хотя он может пугать своих союзников «новым Рапалло». С другой стороны, любой отход на старую границу будет означать, что столько германской крови пролито зря. 14 сентября рейхсминистр известил Клейста об отказе от предложений Клауса, но поздно вечером 22 сентября велел ему срочно лететь в Стокгольм, предписав действовать с крайней осторожностью и не ставить в известность германское посольство.
