В упомянутой телеграмме Риббентроп сообщал, что «германско-русский вопрос — это то, чем я занимаюсь ежедневно». 17 июля 1944 года он собрал в Ставке Шуленбурга, Хильгера и Хессе, чтобы обсудить очередное предложение японского императора о посредничестве. Фюрер не отверг идею с ходу, заявив, что должен подумать и посоветоваться с дуче, приезда которого ожидал со дня на день. Риббентропа беспокоило, не разорвет ли Япония союз с Германией, если получит отрицательный ответ, тем более после успешной высадки англо-американских войск в Нормандии. Он сам был готов вести переговоры, однако 20 июля в «Вольфсшанце» взорвалась бомба, заложенная в бараке, где проходило совещание, полковником графом Клаусом фон Штауфенбергом. Гитлер должен был погибнуть, но в результате был лишь несильно контужен. Муссолини приехал несколько часов спустя: последняя, как оказалось, встреча диктаторов прошла в обстановке эйфории из-за чудесного спасения… и взаимного недоверия паладинов фюрера, из которых Риббентроп имел особенно бледный вид{35}.
Среди заговорщиков оказалось немало дипломатов: бывшие послы граф Фридрих фон дер Шуленбург и Ульрих фон Хассель были казнены по приговору Народной судебной палаты. Риббентроп попытался вступиться за первого, но ему посоветовали не лезть не в свое дело. Борман потребовал головы рейхсминистра: если тот знал о заговоре — предатель, если не знал — идиот. Но Гитлер защитил Риббентропа. А если бы он не сделал этого? Если бы тот был снят с должности и арестован, как Карл Хаусхофер, или угодил в концлагерь, как экс-президент Рейхсбанка Яльмар Шахт, которого в мае 1945 года освободили (и сразу же арестовали вновь) «союзники»? Рискну предположить, что суда победителей он бы не избежал, а вот эшафота — вполне возможно. Но этого не случилось, и рейхсминистр принялся громко обличать «изменников» и «трусов».
Однако уже 30 августа Риббентроп «передал фюреру памятную записку[92] с просьбой уполномочить меня немедленно предпринять зондаж во всех направлениях с целью заключения мира. […] Записку я начал словами: „Задача дипломатии — заботиться о том, чтобы народ не героически погиб, а продолжал существовать. Любой путь, ведущий к этой цели, оправдан, а неиспользование его может быть охарактеризовано лишь как достойное проклятия преступление“. Эти слова были не чем иным, как цитатой из „Майн кампф“, которую я сознательно поставил в самом начале своей памятной записки, чтобы напомнить Адольфу Гитлеру его же собственными словами о задаче любой дипломатии. Я хотел, с одной стороны, обратить внимание на то, что мы уже собрались героически погибнуть, а с другой — на то, что он сам же считал: дипломатия обязана попытаться не допустить этого. Но и памятная записка успеха не возымела, а полномочий, которые я просил, мне так и не было дано»{36}. Точнее, по рассказу представителя рейхсминистра в Ставке Вальтера Хевеля, «Гитлер в бешенстве швырнул ее в угол комнаты и притом со словами, что „выявлять готовность русских к переговорам означало бы тронуть раскаленную докрасна печь, чтобы выяснить, горяча ли она!“. […] Гитлер уже больше не был доступен для аргументов, как, очевидно, и для своих собственных выводов прошлых лет»{37}.
Четвертого сентября Гитлер снова ответил отказом на авансы Осима, но уже не так резко, как раньше, из чего тот заключил, что дверь еще не закрылась окончательно. Риббентроп объяснил итальянскому послу Анфузо, что Третий рейх не столько отвергает компромисс, сколько не хочет брать на себя инициативу, дабы это не выглядело мольбой о пощаде. «Не думаю, что Сталин пойдет на переговоры о мире, пока не сомневается в своей силе», — пояснил он Осима в середине ноября, сославшись на программную речь советского вождя в очередную годовщину революции{38}. Речь произвела впечатление в Токио, так как Сталин впервые публично отнес Японию к «агрессивным странам». Несмотря на это она была полностью опубликована в газетах.
В частном порядке возникали самые невероятные идеи. Осенью 1944 года фрау Аннелиз вызвалась поехать в Стокгольм для установления контактов с Коллонтай, чтобы «получить отправные точки для суждения о том, имеются ли вообще какие-либо возможности для серьезного разговора с Россией о мире. Однако Гитлер эту инициативу отверг… В январе 1945 года я решил предпринять последний натиск в этом направлении. Я сказал фюреру: я готов вместе со своей семьей полететь в Москву, чтобы априори убедить Сталина в честности наших намерений; таким образом, я и моя семья послужим своего рода залогом в его руках. На это Гитлер ответил: „Риббентроп, не устраивайте мне никаких историй вроде Гесса!“ Такова трагическая глава моих попыток прийти к миру с Россией, чтобы затем получить возможность закончить войну компромиссом с Западом»{39}. Как отметил Д. Ирвинг, «германско-советское сближение даже в это время оставалось мечтой Риббентропа»{40}.
