«Принимая на себя руководство министерством, я, несомненно, сделал ошибку, не потребовав четких полномочий с целью обеспечить приоритет министерства иностранных дел в ведении внешней политики и определить необходимые и непременные для этого компетенции. Но при стиле работы Адольфа Гитлера я, вероятно, не достиг бы ничего и этим […] [Он] решал особенно близкие его сердцу внешнеполитические дела единолично. В первые годы мне часто удавалось добиваться осуществления своей точки зрения, но потом это стало труднее. Отстоять собственное мнение перед такой сильной личностью было нелегко»{8}.
Что сказал бы Молотов на его месте? Наверно, то же самое: «С самого начала мне было ясно […] что я буду работать в тени мощной личности и мне придется во многом ограничивать себя»{9}.
В один день с Нейратом Гитлер отправил в отставку трех послов: Франца фон Папена (Вена), Ульриха фон Хасселя (Рим) и Герберта фон Дирксена (Токио) — но причины в каждом случае были разные. Дирксен сам просил об этом, так как плохо переносил субтропический климат. На обратном пути он узнал, что назначен послом в Лондон: «Я пришел к очевидному выводу, что он [Риббентроп. —
Голову Хасселя давно требовал Чиано, не скрывавший от посла ни своего недовольства, ни его причин: итальянцы хотели, чтобы нацистский режим был представлен в Риме нацистом. Недовольны были Хасселем и в Берлине (Риббентроп не принял его с формальным докладом о завершении миссии), что окончательно толкнуло отставного посла в лагерь оппозиции режиму[37]. Папен не успел пережить изумление внезапной отставкой, как снова был возвращен на свой пост, хотя и временно.
Соблюдая приличия, Нейрат представил преемника на Вильгельмштрассе, заявив, что «искренне рад передать бразды правления более молодому человеку, способности которого доказаны его успехами». Риббентроп заверил: он будет продолжать «традиции Нейрата» и их взгляды на внешнюю политику совпадают, однако 16 февраля устроил полувоенный смотр личного состава, облачившись в эсэсовскую форму и приветствуя подчиненных не только «буржуазным» рукопожатием, но и «германским приветствием»{11}.
От нового министра ждали кадровой революции, но ее не случилось — произошло обычное заполнение вакансий, причем за счет карьерных дипломатов. Ганс Георг фон Макензен отправился послом в Рим. Статс-секретарем стал начальник Политического отдела барон Эрнст фон Вайцзеккер; оказавшись на скамье подсудимых, он оправдывался тем, что хотел оказывать «умиротворяющее воздействие» на рейхсминистра, а также заявлял о несогласии с ним. Возможно, он и не был согласен с генеральной линией, но никак этого не афишировал и в отставку не подавал, по поводу чего бывший шеф заметил: «Как г-н фон Вайцзеккер, так и д-р [Эрих. —
Преемником Вайцзеккера во главе Политического отдела стал Вёрман, пользовавшийся доверием министра; начальники остальных шести отделов остались на местах. Теодор Кордт стал советником посольства в Лондоне вместо Вёрмана. Эрих Кордт возглавил секретариат министра, куда пристроил и неблагодарного Шпитци. Карьеристы из Бюро ждали повышения, но Риббентроп взял в штат лишь 28 человек, в основном во Внутриполитический отдел и в Отдел печати, который решил возвысить в противовес министерству пропаганды.
Начиналась нацификация Вильгельмштрассе. Только начиналась, ибо министерство сохраняло донацистский и даже довоенный дух и личный состав: 1933 год затронул его не больше, чем 1918-й. Непосредственно в результате прихода Гитлера к власти службу оставили всего два видных дипломата: посол в США Фридрих фон Приттвиц унд Гаффрон и консул в Нью-Йорке Пауль Шварц (будущий биограф Риббентропа и информатор советской разведки), причем только Шварц сделал из этого публичный акт. Несколько человек отправили на пенсию по возрасту. В 1935 году руководство министерства оставалось тем же, что и в начале 1933 года, а назначенцы Нейрата сохранили должности при Риббентропе. Новый министр озаботился приемом подчиненных в партию (к концу 1937 года в рядах НСДАП состояло лишь 33 из 92 кадровых дипломатов верхнего звена) и выхлопотал внеочередной прием в СС Вайцзеккера и Вёрмана.
