Тем временем 17 декабря Риббентроп беседовал с генеральным комиссаром Лиги Наций в Данциге, швейцарским профессором Карлом-Якобом Буркхардтом. Тот предпочитал контактировать со своим старым приятелем Вайцзеккером и не только знал о его заговорщической деятельности, но периодически выступал в качестве связника между ним и англичанами, например, передав совет быть потверже с Гитлером во время Судетского кризиса. Встречи с Риббентропом Буркхардт описывал в диапазоне от иронии до издевки, не забывая ни «геополитические экспозе» рейхсминистра, ни его «опущенные веки» (причиной было отсутствие одной почки, а не «погруженность в грезы», как думал собеседник). «Поляки не выступят, как не выступили чехи», — уверенно сказал рейхсминистр. «Выступят, — столь же уверенно ответил гость. — Чехи — разумные утилитаристы, а у поляков есть свое безумие. […] Они — единственный народ в Европе настолько несчастный, чтобы хотеть драться, они честолюбивы и не знают меры»{22}. Тогда Бек сделал «ход конем» и 20 декабря известил Мольтке о том, что хотел бы встретиться с фюрером в первой декаде января будущего года на обратном пути из Монте-Карло, где намеревался провести новогодние каникулы{23}.
Встреча состоялась 5 января в Берхтесгадене. Фюрер заявил, что «при всех обстоятельствах Германия будет заинтересована в сохранении сильной национальной Польши, совершенно независимо от положения дел в России», что «с чисто военной точки зрения наличие сильной польской армии снимает с Германии значительное бремя» (оборона от СССР), что «Германия не имеет никаких интересов по ту сторону Карпат». Рассказав о своей позиции во время Судетского кризиса и Венского арбитража, он разъяснил, что «в позиции Германии по отношению к Польше с 1934 года ничего не изменилось», и повторил предложения насчет Данцига, который «рано или поздно отойдет к Германии», и Польского коридора, отметив, что признает связь Польши с морем «абсолютно необходимой». На этих условиях Гитлер гарантировал германско-польскую границу, включая Верхнюю Силезию, хотя его предшественники ничего подобного не предлагали. Наконец, он выразил готовность помочь соседям в решении еврейского вопроса: политика Варшавы была такова, что польские евреи тысячами пытались эмигрировать в… Германию, незаконно пересекая границу. Бек поощрял эмиграцию евреев из Польши, но ни одна страна не хотела их принимать. Как напомнил Г. Кох, «до [погромов. —
Польский министр ответил, что его страна «никогда не согласится быть зависимой от России и будет продолжать линию независимой политики», и «принял к сведению» слова Гитлера, ограничившись замечанием, что «Данцигский вопрос представляется ему чрезвычайно сложным». Днем позже он встретился с Риббентропом, который попытался получить от него хоть какой-то ответ. Бек был уклончив, прямо отклонив только предложение присоединиться к Антикоминтерновскому пакту. Относительно дискриминации немцев, которая началась и в только что оккупированном Тешине, министр сообщил, что «уделял уже серьезное внимание этому вопросу и со своей стороны предпринимает все, чтобы направить ход событий в более спокойное русло»{25}.
Бек вернулся из Германии взбешенным и стал срочно искать пути к улучшению отношений с Великобританией и Францией. В декабре польские дипломаты напряженно следили за поездкой Риббентропа в Париж, прикидывая, насколько она может усилить позицию Германии, и ловя слухи о якобы оказанном ему холодном приеме{26}. Тем не менее разногласия решили не афишировать хотя бы до визита Риббентропа в Варшаву, намеченного на конец января. Перед отъездом Вайцзеккер составил для шефа документ, обозначив в нем пять тем, о которых следует помнить: Данциг; отношение польской прессы к Германии; положение немецкого населения; Украина; польско-советские отношения. Дальнейший разговор о Мемеле и эмиграции евреев не предполагался{27}.
