Визит 25–26 января, приуроченный к пятилетию соглашения 1934 года, был обставлен с большой торжественностью, включая прием у президента Мосцицкого. Однако на банкете в честь гостя Бек неожиданно отказался произнести заранее заготовленную речь, сославшись на недомогание, а «представители польского Военного министерства, не принеся извинений, заставили германского министра иностранных дел при возложении венка у памятника Неизвестному солдату ждать 25 минут»{28}. Дело не в этих мелких, но неприятных уколах. Риббентроп предлагал союз или хотя бы джентльменское соглашение с учетом германских требований, но ничего не добился. Обещая подумать, Бек ответил категорическим отказом на предложения, касавшиеся не только Антикоминтерновского пакта, но и экстерриториальной автострады. Рыдз-Смиглы дал понять, что считает Германию таким же врагом, как и Советский Союз{29}. Официальные сообщения ограничились указанием, что визит «закрепил желание обеих сторон сохранять добрососедские отношения на базе соглашения 1934 года», не выходя за его рамки{30}.
Риббентроп видел в случившемся влияние Парижа: как раз 26 января Бонне произнес в парламенте речь, в которой подчеркнул верность договорам с Великобританией, Польшей и СССР, но не с Германией, а Даладье лишь слегка завуалировал антигерманский выпад. Настораживали и реверансы Бонне в сторону Рузвельта, поскольку посол в Париже Уильям Буллит был доверенным лицом президента и считался старшим американским дипломатом в Европе{31}.
Тридцатого января Гитлер произнес в Рейхстаге речь, в которой с уважением отозвался о покойном Пилсудском и заявил о приверженности соглашению 1934 года. Липский составил о ней подробный отчет, но Бек никак не отреагировал, объявив 26 февраля о том, что в конце марта отправится с визитом в Англию. Угадать цель вояжа было нетрудно — нормализация отношений, ухудшившихся после аннексии Тешина, и поиск поддержки против Германии. Польская пресса вдруг вспомнила о важности союзнических отношений с Францией{32}. Окончательное поглощение Чехо-Словакии Третьим рейхом не вызвало протестов со стороны Варшавы (Геринг заверил Липского, что польские интересы в Словакии будут учтены), но слухи об ультиматуме Румынии встревожили ее. Начался, по выражению Вайцзеккера, покер с большими ставками.
Действия Гитлера взбудоражили весь политический мир, однако вопрос мира и войны решался теперь не только в Берлине, но и в Лондоне. Подробный и точный анализ этих событий в отечественной литературе впервые дала М. А. Девлин, работой которой я воспользуюсь{33}. «9 марта Чемберлен дал от имени Форин Оффиса комментарий, в котором говорил, что ситуация стабильна и к концу года можно будет начать переговоры о разоружении, а также о том, что отношения между Италией и Францией начинают налаживаться. Заявление было прессой выведено в чересчур радужных красках, но не было таким уж возмутительным, тем не менее Галифакс, по привычке отсутствующий в Лондоне и на работе, просто разъярился, услышав об этой речи премьер-министра. Здесь можно только лишь строить предположения, что так задело министра иностранных дел… Нрав лорда Галифакса был до крайности своеобразным. Немедленно вернувшись в столицу, он решил лично разобраться с премьер-министром, но, поскольку тот уже уехал в Чекерс, выполнив непосредственную работу Галифакса, то министр ограничился разгромным письмом. [Полный текст в книге М. А. Девлин. —
