Минхо, видимо догадываясь о существовании причины такого поведения друга, писал почти каждый день. Он редко получал ответ, а если получал, то ему приходилось довольствоваться сухим изложением фактов или банальным да/нет. И все же он продолжал писать, словно надеясь, что Ньют оттает со временем.
Весна тягуче вступала в свои права, почти с боем вырывая у блондина улыбку по утрам. Теплый душ постепенно сменялся на более прохладный, завтрак растягивался аж до целой чашки американо, а такси от отеля иногда заменялось пешим ходом. Как бы ни хотел, Ньют не мог тосковать вечно, и, хотя эта тоска никуда не исчезла, она превратилась во что-то более привычное, не разъедающее кислотой сожаления, а просто скулящее где-то под лопатками, как когда-то Ричи. Ньют иногда и сам хотел заскулить, но слава богам, в этот момент находился кто-то, кто отвлекал его от этого желания. Чаще других этим кем-то становился представитель заказчика, Хорхе, молодой американец испанского происхождения, с горячим нравом и не менее пылким сердцем, который искренне не понимал причины хмурости архитектора. Очевидных вещей просто не существовало, все было закопано гораздо глубже, там, куда Ньют никого не впускал. Иногда в выходные они тащились в уютный бар, накачивались золотым ромом и тогда на лице блондина мелькало что-то похожее на радость. Пытаясь разгадать в отдаленной крепости напитка слабые оттенки карамели или корицы, Ньют плавал в своих мыслях, периодически едва улыбаясь.
— Я доволен жизнью, — парировал он в ответ на любые расспросы о своем настроении. Парировал и одним глотком допивал остатки рома в бокале, только глаза начинали блестеть чуть ярче, но явно не от выпитого.
После таких вечеров у Ньюта весь следующий день болела голова и ему не оставалось ничего другого, как изучать каждый сантиметр своей постели в гостиничном номере, а от бездействия мысли то и дело возвращались в хмурый Нью-Йорк и, конечно, к Томасу, и не желали покидать Ньюта до следующего рабочего утра. Они цеплялись за него как колючие ветки шиповника, тянули за одежду, за внутренности, заставляя мысленно бежать в громадный город на ленте реки, чтобы хотя бы мысленно ощутить знакомый аромат духов и апельсиновой жвачки. Иногда он покупал ее себе здесь, но только учуяв резкий запах цитруса, тут же выкидывал в мусорку, не впадая в водоворот воспоминаний. Эти ленивые выходные после вечеров в баре были худшим испытанием его силы воли и порой создавалось чувство, что он не выдержит и сломается, набрав номер Томаса или даже просто позволив себе повторить про себя это тягучее бархатное «Томми», что, наверное, стало бы последней каплей. Поэтому он ненавидел подобные посиделки. Ненавидел и каждый раз шел снова просто для того, чтобы не сорваться в одиночестве.
— Ты мог бы взять небольшой отпуск, — говорил ему Дженсен в начале мая, — дела идут прекрасно, работа опережает сроки. Тебе не обязательно торчать на площадке безвылазно.
— У меня здесь еще есть дела, — отмахивался парень, даже не допуская мысли, чтобы вернуться домой сейчас, когда он только начал приходить в себя после наступившего Нового года.
— А дома дел нет? Не хочешь увидеть друзей? — настаивал и недоумевал Дженсен. Ведь раньше Ньюту только дай повод смотаться из офиса, а теперь он добровольно заточил себя в чужом городе, как в тюрьме.
— Ничего, что требовало бы моего присутствия. — В голосе Ньюта слышалась горечь и Дженсен уступал, не давя и не желая влезать в темноту его запертых шкафов со скелетами.
«Прочь из мыслей о Томасе, прочь из того нелепого незаконченного разговора».
Лето пришло ярко, раскрасило улицы зеленью, яркими футболками прохожих, горячими улыбками. Казалось, жар проникал в воздух сразу отовсюду, им дышали высотки, городские кварталы, пушистые деревья в аллеях. Птицы рассекали горячий воздух, с громким криком проносясь над головой. Облака то застывали, играя с пернатыми в игру, то летели быстрее ветра, смазываясь в неаккуратные штрихи. Солнце слепило, заливало собой каждый темный уголок, не давало скрыться от себя ни на секунду, настигая даже в тени домов и растений. Включившиеся фонтаны орошали своими брызгами, даря мнимое ощущение безопасности, прохлады, даже укрытия, но стоило отойти на шаг, как проворные капли исчезали с разгоряченной кожи. Ньют достал из чемодана солнечные очки, заменил плотные рубашки на льняные футболки и в первый раз утром улыбнулся себе в зеркало. Сердце наполняла странная уверенность, что грядет что-то из ряда вон потрясающее. И этим потрясающим стала Гарриет, руководитель ландшафтного бюро на его проекте.