Он покачал головой, но ответить не успел, ахнул, глаза уставились поверх моей головы. Ладонь звучно шлепала по земле, отыскивая меч. Я оглянулся, оцепенел. В половину неба над нами висит исполинское лицо, звезды просвечивают насквозь, но как-то тускло, едва-едва, и только две горят нещадным блеском, вроде бы даже ярче обычного: в глазах этого мага. Что маг, я ни секунды не сомневался: лицо дьявольски умное, злое, циничное, всматривается в нас с интересом исследователя, которому попались любопытные насекомые.
Брат Кадфаэль торопливо начал во весь голос новую молитву, я ощутил, как с каждым словом тяжесть с груди спадает, но само лицо не исчезло, напротив, как бы овеществилось еще и еще, звезды уже не просвечивают, хотя седая борода истончается в ночи, кончики седых усов тоже размыты, но лицо почти настоящее, и если маг просто дунет в нашу сторону…
Озноб пробежал между лопаток, Эбергард наконец обнажил меч и встал, дрожа и явно чувствуя себя глупо и страшно беспомощным. Рядом поднялся с обнаженным мечом Смит, усы воинственно встопорщились.
Я собрался с силами, сказал громко:
– Это не совсем вежливо вот так подсматривать. Нарушение прав личности!.. Если хочешь, приходи в своем облике. У нас найдется, о чем поговорить.
Сэр Смит нервно оглянулся.
– Сэр Ричард, о чем вы говорите? Это же злой колдун!
– Пока вина не доказана, – возразил я, – надо считаться с презумпцией. Я тоже считаю, что Ламброзо прав, но надо считаться и с гуманитарным мнением сексуальных женских меньшинств…
Брат Кадфаэль на миг поднял взгляд от книги и укоризненно покачал головой. Я сказал твердо:
– Я здесь это самое… его светлость! И если приглашаю к костру, то гарантирую неприкосновенность личности и безопасность в пределах гаагских… или женевских?.. да какая на хрен разница, кому нужны эти точности, в общем – не тронем.
Колдун не ответил, даже не моргнул, но я чувствовал, что услышал и все понял. На высоком темном лбу морщины как горизонтальные, так и крутые заломы бровей, что придают лицу мефистофельское выражение, длинный нависающий над губами нос, носы ведь растут всю жизнь, потому у стариков носы всегда длиннее, чем были в молодости, глаза в темных пещерах, запавшие, однако яркие, наполненные умом и силой.
Я сказал снова с величавой надменностью лорда:
– Словом, приглашение остается в силе.
Сквозь лицо медленно проступили тусклые звезды, а лицо начало терять вещественность, исчезли резкие морщины, расплылись контуры. Дольше всех продержались глаза, они сверкали, как звезды, и, даже когда брат Кадфаэль закончил читать на звонкой ноте и сказал твердое «аминь», мне чудилось, что колдун все еще наблюдает за нами.
Кадфаэль все понял, покачал головой.
– Там только звезды, – сказал он мягко. – Нечестивец застал врасплох, применив новое заклятие, но с Божьей помощью и верой в сердцах мы одолели и развеяли наваждение.
Сэр Смит спросил настороженно:
– А что он увидел?.. Когда мы были в Аланском походе, на какие только уловки ни пускались, чтобы узнать, где противник, сколько его, где заставы и часовые, как расположен лагерь…
Кадфаэль кивнул.
– Да, этот нечестивец явно передаст тем, кто идет по нашему следу, все, что увидел.
– А что он видел? – спросил сэр Смит. – Сколько нас, сколько коней, одного монаха… Ах да, наверняка запомнил, что наша стоянка ограждена святым заклятием… Думаешь, эту черту в самом деле никто не переступит?
Брат Кадфаэль ответил с едва заметным оттенком гордыни:
– Нечисть – никогда!
– А люди? – спросил сэр Смит коварно.
Брат Кадфаэль вздохнул.
– Все люди – дети Господа Бога. Потому им везде доступ. К сожалению, среди людей нельзя провести четкую линию, кто хорош, а кто плох.
– Почему?
– Потому что черта эта постоянно сдвигается, – ответил брат Кадфаэль с некоторым горестным недоумением. – То в одну сторону, то в другую. Иногда поднимается и опускается… Иногда вообще какая-то размытая! А вот с нежитью просто: всякая – зло. Ее надлежит уничтожать любую.
Я сказал с нетерпением:
– Значит, будем ждать пока что нечисти. Вряд ли преследователи могут двигаться так же быстро, как и мы. А вот нежить…
Смит подумал, ушел в своему коню. Мы видели, как долго возился с переметными сумами, а когда вернулся, прижимая что-то в мешке к груди, лицо было донельзя смущенное.
– Вот, – произнес он с неловкостью, – собирался только на Юге… Но, похоже, для последнего боя… придется.
Он запустил руки в мешок, мы увидели сперва хлынувший чистый оранжевый свет, затем настоящее чудо в руках сэра Смита: золотой шлем императорской гвардии.
Все собрались в круг, Смит бережно поставил свое сокровище на валун, что, оказывается, совсем не серый – заиграл мелкими вкраплениями зеленых, синих и коричневых стеклышек, из-за чего стал просматриваться в глубину, а сам шлем лучится, как горящая свеча.
Эбергард первым нарушил благоговейное молчание:
– Вы обращаетесь с ним, как с яйцом перепелки. Но, по слухам, такой шлем простыми мечами даже не поцарапать. Да и вообще… ничем не поцарапать, не пробить.
У Дилана вырвалось:
– Я бы не стал пробовать! Такая красота!
Эбергард буркнул:
