Сбоку от меня звон, грохот. Рыцарь, который велел меня повесить, рухнул с коня, сбитый Сигизмундом. Возможно, он просто растерялся или засмотрелся, как молниеносно уничтожили всю его банду, во всяком случае, на земле перевернулся дважды, подхватился уже с мечом в руке. Сигизмунд вместо того, чтобы рубануть его сверху, рыцарское благородство, тоже спрыгнул с коня, начал приближаться с мечом в руке. В другую руку взял было кинжал, но у противника кинжала не оказалось, и он сунул свой в ножны.
Я перехватил вопросительный взгляд второго стражника, наклонил голову. Тот подъехал сзади и с силой ударил кулаком в толстой кожаной рукавице по шлему. Рыцарь пошатнулся, выронил меч и рухнул на колени. Стражник мигом соскочил на землю, в руках уже веревка, пинком повалил лицом вниз, завернул руки за спину и быстро скрутил, жестоко и умело, что говорило о большой практике.
Едва не подвывая от резкой обжигающей боли, я сцепил зубы и наложил ладонь на рану. Между пальцами сразу же потекла кровь, но боль стихла. Я наслаждался таким счастьем, это же рай – когда нет боли, что мы за скоты – не ценим такое состояние наших тел, сбоку послышалось удивленное восклицание Сигизмунда. Между пальцами у меня уже не кровь, даже не густеющая кашица, а сухие струпья, корочки, похожие на перелинявшие коконы бабочки.
Отнял руку, теперь уже вскрикнули не только Сигизмунд, но и Гунтер с Ульманом. На месте кровавой раны разлегся безобразный багровый шрам, пульсирующий, вздутый, с узловатыми краями, но всего лишь шрам.
– Как? – прошептал Гунтер. – Как?.. Ваша милость, вы же паладин!
– А я справедливый паладин, – ответил я. Поднял руку, подвигал, в плечо еще отдает при резких движениях, но терпеть можно. – Я даже к себе справедливый, ибо свою жизню тоже ценить надо. Я что, не человек?
– Человек! – заверили все в один голос, а скрутивший рыцаря стражник добавил уважительно: – Еще какой!
– Ну вот, так что имею право полечить и себя.
Сигизмунд смотрел с великим изумлением, но молчал. Взятый в плен рыцарь уже пришел в себя, с трудом поднялся, шатаясь, связанные руки мешали, оттягивая плечи назад. Глаза с гневом и ненавистью уставились на меня.
– Что за дьявол?.. Откуда вы?..
Я указал на огромное дерево посреди деревни, ветви раскинулись широко, густая тень, пара бревен внизу, здесь летними вечерами любят посидеть старые и молодые, поперемывать кости, попеть, посплетничать.
– Повесить!
Короткое слово упало, как топор палача. Рыцарь даже не понял, не поверил, Гунтер и Ульман тоже замешкались, а жители деревни были заняты тушением пожара. Сигизмунд один осмелился переспросить:
– Повесить?.. Его?
– Да, – отрубил я. Бешенство еще бурлило и клокотало, я видел, как приподнялась та женщина, которую выволокли первой, торопливо оправляет задранный подол, на правой щеке громадный кровоподтек, как в страхе и со слезами вторая пытается отцепить мертвую руку, пальцы окоченели на косе, из дома выбежал зареванный мальчишка и бросился помогать. – На террор – антитеррором на самой заметной ветке!
Все еще нерешительно пленника подняли, поволокли к дереву. Стражник встал на седло, умело привязал веревку, сделал петлю. Рыцаря подтащили ближе, он смотрел выпученными глазами, поверил наконец, завопил:
– Вы с ума сошли!.. Я – Генрих Гунландский!..
Стражник покосился на меня, я сделал рукой движение вверх. Он понял правильно, вопросительно посмотрел на Гунтера, его непосредственного начальника, и второго стражника. Тот уже с седла своего коня ухватил пленника за волосы, другой рукой за плечо, Гунтер поддержал снизу. Так приподняли на коня, стражник с ветки дотянулся вниз и набросил петлю на шею этого Генриха да еще и Гунландского. Тот задергался, завопил еще громче:
– Выкуп!.. Мой отец любой выкуп…
Подбежал толстый священник, похожий на шарпея. В глазах плескалось целое море ужаса, отвращения. Толстая морда в складках волновалась, складки наползали одна на другую, громоздились валиками. Он воздел крест, завопил, задыхаясь, еще издали:
– Милосердие!.. Милосердие!
Я спросил зло:
– Милосердие?.. А как же справедливость?
Он прокричал исступленно, визгливо:
– Милосердие выше справедливости!..
– Ерунда, – отрезал я. – Вместо того, святой отец, чтобы защищать насильников, вы лучше занялись бы своим прямым делом: ведьм жгли бы и топили в озерах, еретиков изобличали, дыбу апгрейдили бы, а то стыд какой, а не дыба…
Я кивнул Гунтеру, он, похоже, как и все остальные, все еще не верил, что это всерьез, но увидел мое злое лицо, толкнул коня. Конь пошел боком, тело пленника соскользнуло и тяжело закачалось в воздухе. Он хрипел, дергался, ветка раскачивалась и трещала, я опасался, что переломится, тогда придется пощадить, таковы обычаи, но ветка покачалась и застыла, по мере того как повешенный перестал дергаться и тоже застыл.