Воспоминания были яркие и выпуклые, как продукты в витрине распределителя. Но, как и те продукты, не имели ни вкуса, ни запаха. В витрине-то ясно, в витрине продукты из папье-маше. А у меня?
Я вгляделся в себя пристальнее, но тут меня хлопнули по плечу.
— Давай знакомиться, друг! Лейтенант Кравцов!
Лейтенантом Кравцовым назвался парень лет двадцати пяти. Лицо усталое, лицо человека, повидавшего многое. И тело битое, но подлатанное.
— Дворник Хованцев, — пожал я протянутую руку.
— Отлично! Значит, так. Я здесь старший, смотрю за порядком. Народ у нас дружный, но если где-то заискрит, руки не распускай, а сразу ко мне. Разрулю — он оценивающе глядел на меня.
Я и сам поглядел на себя. Голый, ни листочка. Тело хорошее. Немного жирку, но жир меня не тревожил, напротив, хотелось бы еще с полпудика. На непредвиденные расходы. О чём это я?
— Мне так голым и ходить?
— Нет, на столе пакет с одеждой. Должно подойти.
Теперь я оглянулся. Мысли ворочались медленно, неуклюже, будто дельфины на берегу.
Я был в зале семь на шесть метров. В стене двенадцать капсул, по четыре в ряд, три уровня. И из них выползали люди, кто побойчее, кто медленнее, но особой ловкостью не поражал никто. То ли с непривычки, как и я, то ли ориентировка в пространстве была сбита — как и у меня.
Я подошёл к столу, взял пакет. Мелкие кеды, трусы, майка, шаровары и фуфайка, всё синего цвета но с большим номером на груди и спине. Мне достался семнадцатый. У остальных номера тоже были двузначные. Форма физкультурников из старых фильмов.
Народ подходил ко мне, представлялся, хлопал по плечу. Сержант Мусамбеков, старшина Прянишников, ефрейтор Кулько и так десять человек. Все военные. У всех следы ранений. У двоих ампутированы руки, у одного — нога по колено. Протез у последнего примитивный, «Джон Сильвер». Но надёжный. Однорукие же и вовсе обходились без протезов.
Одиннадцатым был лейтенант Кравцов, а двенадцатым я.
Помещение стало тесноватым. Поперек зала, стояли две скамьи, деревенские, низкие, вмещающие по шесть человек. У стен — несолидные пластиковые столики и пластиковые стулья дачного типа. На стене, противоположной капсулам под потолком, на высоте трех метров — окна. В потолке — светильники, заполняющие зал умеренно-холодным светом.
— Сортир — левая дверь, душ — правая, — показал мне лейтенант. — Не свинячь, тут всё на плёнку пишут.
— На плёнку?
— Или куда там, на флешку, на диск, — не стал упорствовать лейтенант. — Насвинячишь — заставят убирать весь отсек в одиночку, а потом и накажут.
— Как?
— Пристыдят. Не смейся, — я и не думал смеяться, — а как на экран выведут и будут час воспитывать, лучше бы выпороли.
— На этот экран? — показал я.
— На этот.
На стене, противоположной душу и сортиру, висел экран два на три метра. И дверь. Выход и вход в одном проёме.
Я посетил и сортир, и душевую. Крайне функционально и аскетично.
— Построиться на завтрак, — сказал деловой голос из звукового узла.
Мы построились, вернее, построились старожилы, а я встал на левый фланг.
— По росту, друг, по росту, — подсказали старожилы.
По росту я оказался третьим.
Затикал метроном, медленно, сорок ударов в минуту. Дверь входа-выхода распахнулась сама, и мы змейкой пошли завтракать. Шли в ногу, чему способствовал метроном, шли недалеко. Сто пятнадцать шагов по коридору. Зашли в небольшой зальчик, пять длинных столов, на шесть мест каждый. По трое на одну сторону.
Мы заняли только два стола. Три стола пустовали.
Еда уже была на столах. Неприхотливая еда: вареный рис с мелкими кусочками баранины, по куриному яйцу каждому, и по стакану кисленького компота. Ели на пластиковых тарелках пластиковыми ложечками, ни ножей, ни вилок не было, но никто не волновался. Не стал волноваться и я. Ел неспешно, анализируя состав еды, а заодно и себя.
Ни то, ни другое мне не понравилось. Еды было на шестьсот калорий, и это ещё ничего. Хуже, что плов (вероятно, рис с бараниной здесь считался пловом) был приправлен растительным соком, угнетающим мозг, снимающим самозащиту, скепсис, здравый смысл. А в компоте растительный сок, пробуждающий доверчивость. Смесь горного старца, одного из тайных пророков. Люди под её влиянием становились воском в руках всевозможных проповедников и шарлатанов.
Ну-ну. Я принялся за чистку печени. Позвольте, какую чистку, я же дворник. Но сквозь картонного дворника Хованцева проступил вдруг капитан Виктор Брончин, а внутри него — Артем Краснов, эндобиолог. Причем Брончин переплавился в Егора Ваклычкова, а тот в Андрея Сайфуддинова. Однако. Просто матрёшка получается. Даже утомляет.
Под те же сорок щелчков метронома в минуту мы неспешно завтракали. Никто не давился и не заглатывал еду. А я вспоминал. Ага. Значит, здесь меня сначала усыпили внутривенным снотворным, похоже, тиопенталом, затем держали под разными психотропными препаратами, создавая муляж личности. Кто создавал, я догадывался, а вот зачем? Скоро узнаю. Как узнает цель снаряд в момент попадания и взрыва.
