А взрыва долго ждать не придётся. Муляжные личности долго не живут в принципе. Портятся. Разряжаются, как изношенные аккумуляторы. Их можно перезарядить и раз, и другой, но с каждой перезарядкой емкость падает всё больше.
Завтрак подошел к концу. Мы вернулись в зал, то ли палату, то ли камеру.
По тому, как двигались сокамерники было ясно — смесь горного старца начала действовать. Я и сам стал двигаться похоже — с нарочитой чёткостью, желая подчеркнуть, что вовсе не пьян, напротив, полон сил, и ум мой ясен. Я-то притворялся, а остальные вряд ли.
Вошли.
— На занятия! — позвал голос из репродуктора.
Расселись кто где. Одни за столики, другие на скамейки. Я ждал подсказки от лейтенанта, но не дождался. Потому сел на скамью. Экран был сбоку, но что мне, трудно повернуть голову?
Тук-тук, тук-тук, — стучало сердце из репродуктора. Сначала в обычном ритме, шестьдесят ударов в минуту. На экране — идиллия и благорастворение воздухов. Восемьдесят — сцены чужих. Девяносто — хулиганство и мелкие беспорядки. Сто двадцать — насилие в неприкрытом виде. Сто пятьдесят — концентрированное насилие. И, сквозь удары сердца — крики и мольбы о защите.
У людей пальцы сжимались в кулаки. Могли бы — кинулись на врага, да только враги те на экране. И, на краткий миг, появляется лицо во весь экран. Лицо человека известного. Очень известного. И очень влиятельного. В некоторых странах его пост самый важный. А в некоторых — не самый, но всё равно важный.
Из репродукторов на ультразвуке что-то несуразное: «Жёлтый дятел! Жёлтый дятел! Убей, убей, убей»
Вся процедура длилась пятнадцать минут, но после неё люди устали донельзя. Да и завтрак продолжал действовать. Заползли в капсулы и затихли. Спят. Стадия закрепления пройденного.
Ничего нового в этом, собственно, не было. Создание звукового и зрительного образа врага, воспитание ненависти к нему — приёмы известные. Враги всегда насильники и убийцы. Во время больших и малых войн проводили исследования, показавшие, что если выступить с призывом записаться добровольцем после обыкновенного, мирного фильма и после фильма пропагандистского, отклик будет различным. После пропагандистских фильмов записываются чаще на порядок — в течение двух часов. Потом эффект снижается, но и через неделю достоверно сохраняется.
Но нас же не в ополчение готовят? Нет, не в ополчение. Нас готовят убить Очень Влиятельное Лицо? Опять нет. Одно дело — воспылать к Очень Важному Лицу ненавистью. Другое — убить. Положим, люди здесь военные, но какие военные? Я частью знаю, часть догадываюсь. Двое летчики, один танкист, один артиллерист, один пограничник, один из ракетных войск стратегического назначения, остальные пехота. И пехота. Но и пехота сегодня всё больше издали стреляет, а уж летчикам, артиллеристам и танкистам нужны самолёты, гаубицы и танки. О ракетных войсках стратегического назначения и говорить нечего. На длинной дистанции ненависть только мешает. На длинной дистанции нужен трезвый ум и холодное сердце. К чему тогда эти уроки ненависти?
Я лежал, думал и чистил кровь и печень под патриотические стихи времен Великой войны, стихи, которые негромко читали женщины из репродукторов. Убей врага, убей, убей, убей.
Через час я покинул капсулу, следовало избавиться от скопившихся во мне препаратов. Сто граммов жира, именуемого порой в народе салом, дают почти тысячу больших калорий. Это немало. Можно наколоть кучу дров. Или потратить энергию на расчистку заболоченной местности. Я ещё недавно был именно такой заболоченной местностью.
Сделал дело — и вернулся. Я понимал, что стихи — пропаганда, но они свое дело делали. Капля за каплей ненависть к врагам наполняла душу. Вот так под дождем стоишь, понимаешь, что дождь — природное явление, а всё равно мокрый. А уж если ударит молния…
Ненависти к врагам я не страшился У меня этой ненависти и без стихов довольно. Тут главное понять, кто они, враги. Но поскольку излишества вредят всем, я заземлился и дал избытку ненависти уйти в планету. Не буквально, но почти. Представил, как ненависть перетекает по руке на стену капсулы, потом проникает в фундамент института (если мы, конечно, в институте), а уж оттуда — прямо в магматический океан.
Так я лежал два с половиной часа. Впитывал, избавлялся, опять впитывал и опять избавлялся. Аппаратуры для наблюдения в капсулах я не видел, но это не означало, что их не было. Электроника атлантидов здесь куда изощренней, чем у нас. Потому я предавался размышлениям и копил энергию впрок: переводил жир в глюкаген. Для человека глюкаген — что для пистолета патроны. Расстрелял — замени. И если у обыкновенного человека, не чуждого физической работы, глюкагеновый магазин рассчитан на пять патронов, у тренированного на десять, то эндобиолог может и две дюжины зарядить. Вот я и заряжал, раздумывая, куда исчез прошлый запас. Похоже, даже в бессознательном состоянии организм сопротивлялся, разрушая фундамент муляжной личности.
Стихи заменила бодрая песня о Туле, кующей оружие, и мои товарищи по испытанию стали просыпаться и покидать ячейки. Пора и мне.
